Солнце безжалостно пробивалось сквозь щели плотных штор, настойчиво вторгаясь в полумрак спальни. Энсел поморщился, отвернувшись от света. Раннее утро не было его союзником. Он предпочитал, чтобы мир начинался после полудня, когда его власть ощущалась острее, когда тени становились длиннее, а правила – более гибкими.
Бессонница стала его постоянной спутницей. Обратная сторона успеха, как он любил её цинично называть. Ночь принадлежала демонам прошлого, которые скреблись в глубинах памяти, напоминая о решениях, которые нельзя было отменить.
С трудом разлепив глаза, Энсел уставился в потолок. Безликий, белый, равнодушный. Как и большинство людей вокруг него. Он потянулся, чувствуя, как ноющие мышцы протестуют против любого движения. Вчерашний вечер был насыщенным: переговоры, сделки, игра в покер в узком кругу приближенных. Жизнь на высоких скоростях требовала своей платы.
На прикроватной тумбочке звякнул телефон. Безразлично взглянув на экран, он увидел сообщение от Пита. “Все сделано”. Энсел усмехнулся, в этой усмешке не было веселья. Это означало, что крыса поймана. Предатель, который сливал информацию конкурентам, теперь был в их руках. И сегодня ему предстояло увидеть его лицо. Лицо, которое вскоре присоединится к длинной веренице других лиц, давно канувших в лету его сознания.
Паркет холодил босые ступни, когда он сбросил ноги с кровати. Тишина, как в вакууме, обволакивала апартаменты. Она гудела в ушах, подчеркивая его возвышенное одиночество в этом стеклянном олимпе. За панорамными окнами простирался еще не проснувшийся город, расстилаясь внизу, словно ковер из приглушенных огней. Но Энсел не замечал этой красоты. Он утратил эту способность – останавливаться, вдыхать, восхищаться. Рутина давно поглотила его, превратив в безжалостную машину. Слабость – это то, чего он не мог себе позволить. Он видел лишь перспективу. Возможности, дремлющие в тени. Рычаги, ожидающие умелой руки.
Привычным движением он накинул на плечи шелковый халат, небрежно запахнув его. Ванная комната встретила его прохладой мрамора, от которой приятно покалывало кожу. Холодный душ – испытанное средство, чтобы изгнать остатки сна и заточить разум. Сегодня, как и всегда, предстоял день, до отказа наполненный делами. Но в голове уже складывались слова для того письма, с которого он и начнет этот день. Слова, которые должны были попасть точно в цель.
После душа Энсел неспешно позавтракал. Черный кофе, тост с авокадо, несколько глотков свежевыжатого апельсинового сока. Эта аскетичная церемония, эта предсказуемость вкусов служили камертоном, настраивающим его на грядущий день.
Закончив завтрак, Энсел прошел в свой кабинет. Пространство, выдержанное в строгом минимализме, ни единой лишней детали. На столе – идеальный порядок: безупречно ровная стопка документов, последняя модель ноутбука с тонким экраном. Даже запаха табака здесь не было. Энсел не был заядлым курильщиком, скорее – ценителем редких моментов, когда можно позволить себе эту маленькую слабость. В пепельнице лежала недокуренная сигарета – безмолвный укор его ускользающему спокойствию, импульсивный порыв, так и оставшийся незавершенным.
Энсел опустился в кресло. Кожа обволокла спину, мгновенно принимая его форму. Из ящика он достал обычный лист бумаги. Энсел не любил много писать вручную, предпочитая четкость и скорость печати, но это послание должно было быть личным, прочувствованным. Так он решил. Он знал, что напишет. Каждое слово уже пульсировало в его сознании, готовое сорваться на бумагу. Знал, какие струны души задеть, какие доводы привести, чтобы вызвать нужную реакцию у адресата. Это был не просто набор символов – это тщательно продуманный план, каждый пункт которого должен был сработать безупречно.

Ангар чадил запахом пролитого масла и застарелой сырости, как прогнивший зуб. Единственная лампочка над головой трепыхалась, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени, делая и без того мрачную картину еще более сюрреалистичной. Джеффри сидел на стуле, крепко привязанный толстыми нейлоновыми стяжками, словно посылка, готовая к отправке в один конец. Лицо его – разбитая маска, из которой торчали осколки зубов и кровоподтеки. Только страх в глазах был еще живым, цеплялся за свет, как утопающий за соломинку.
Энсел стоял ближе всех к нему и смотрел в упор. Не шевелился, словно статуя. Его темное пальто, поглощающее и без того скудный свет, делало его фигуру еще более внушительной и зловещей. Он казался воплощением тьмы, явившимся за своей добычей. Лицо, скрытое в полумраке, оставалось непроницаемым. Ни тени жалости, ни капли гнева. Просто холодная, отстраненная наблюдательность. В его взгляде не было ничего личного. Он смотрел на Джеффри, как инженер смотрит на сломанный механизм, подлежащий утилизации.
Джеффри уже выложил все. Сдал с потрохами. Еще до приезда Энсела, захлебываясь в слезах и соплях, он прохрипел все имена, коды, адреса. Это не должно было его спасти. Энсел приехал сюда не за информацией. Джеффри был мертв задолго до этого момента, с того самого мгновения, как переступил черту. Но каждый человек, даже самый отъявленный подонок, цепляется за надежду. Джеффри надеялся, что информация станет его спасением. Он цеплялся за эту надежду, как утопающий за гнилую доску, не понимая, что она лишь оттягивает неминуемый финал. Ведь надежда, Джеффри, надежда – это последнее, что у тебя отберут.
Сколько раз Энсел стоял так? Счет был давно потерян. Лица, имена, обстоятельства – всё смешалось в густую кашу воспоминаний, в которой невозможно было разобрать отдельные детали. Казалось, это происходило не в реальном времени, а прокручивалось на старой, зажеванной пленке. Каждый раз - одна и та же унылая схема: предательство, жалкие мольбы, обещания, и неизбежный, закономерный финал.

Он помнил свой первый раз, как сейчас, до мельчайших деталей, въевшихся в подкорку. Казалось, он чувствовал запах дешевого одеколона перепуганного сукиного сына, слышал его дрожащий голос. Липкий страх застилал его взгляд. Отец, положил руку сыну на плечо и произнес, глядя прямо в глаза: “Он предал нас, Энсел. Ты должен это сделать.” Тогда его рука тряслась так, что пистолет казался живым, норовя выпрыгнуть из ладони. Сердце колотилось так громко, что заглушало все остальные звуки. Но он не мог показать слабость. Не перед отцом. Не перед этими волками, жаждущими крови и подтверждения его статуса наследника. Слабость – это приглашение к смерти, особенно в их мире. Он стиснул зубы, выровнял дыхание и нажал на курок. Грохот выстрела разорвал тишину, а мир навсегда изменился. Не сразу. Сначала он просто почувствовал отвращение, потом – облегчение. А затем, постепенно, пришло понимание: он переступил черту. И обратной дороги нет. Теперь он – часть этого мира. Часть этой жестокой игры.

Энсел молчал. Все ответы были давно получены. Его визит - не допрос, а ритуал. Можно назвать это данью традициям, можно назвать жестокостью, можно назвать назиданием для тех, кто забыл правила игры. Суть не в названии, а в неизбежности. Каждый, кто переступает порог этого мира, должен знать: второго шанса не будет. Не существует “возможности исправиться”, “заслужить прощение”. Есть только один билет – в один конец. Он лишь окидывал Джеффри взглядом, холодным, как лезвие катаны, равнодушным взглядом антиквара, рассматривающего старинную вазу, треснувшую в нескольких местах. Объект, представляющий определенную ценность в прошлом, но утративший ее навсегда. Итог был предрешен с самого начала. Он обошел стул, и от этого простого движения Джеффри вздрогнул, как загнанный зверь, заслышавший поступь охотника, дернулся, как марионетка, чьи нити безжалостно натянуты палачом, готовым в любой момент оборвать их, отправив в небытие.
Энсел достал из внутреннего кармана пальто платок. Это не было проявлением сострадания, упаси боже. С ленивой грацией он наклонился и аккуратно, словно стараясь не потревожить спящего ребенка, вытер один глаз Джеффри, залитый кровью. Движение было медленным, почти ласковым. Но за этой маской скрывалась нечеловеческая жестокость, холодная, расчетливая. Теперь Джеффри мог видеть. Четко, ясно, без кровавой пелены. Мог видеть своего палача. Видеть приближающуюся смерть, ее неотвратимую поступь. И Энсел хотел, чтобы он смотрел. Чтобы смотрел в упор, когда пуля войдет в его голову, разрывая плоть и кости. Чтобы унес этот образ с собой в могилу, в вечную тьму. “Чтобы ты запомнил, сука, кто приговорил тебя,” - читалось в каждом движении, в каждом взгляде. Чтобы последним, что он увидит, было лицо Энсела. И только после этого, только когда эта печать страха навсегда запечатлеется в его памяти, он убьет его.
— Джеффри, - наконец произнес Энсел. Его голос звучал ровно, спокойно, без тени эмоций.
— Я думал, ты умнее.
Не было ни упрека, ни злобы. Только констатация факта. Разочарование, вот что он испытывал. Презрение - это слишком сильное чувство для такого ничтожества.
— Я никогда не был тебе другом, Джеффри, - продолжал Энсел, наклонив голову, словно прислушиваясь к предсмертному хрипу.
— Но ты был полезен. Теперь нет. И, знаешь, что происходит с вещами, которые больше не приносят пользы?
Энсел с брезгливым отвращением бросил платок на грязный пол ангара. Ткань, пропитанная кровью и предательством, словно обожгла его пальцы. Словно прикосновение к этой материи осквернило его, запятнало его безупречность. Отступил на шаг, словно отстраняясь от чумы, опасаясь заразиться гнилью и разложением.
Один из его людей, бесшумно, словно призрак, выступил из сумрака ангара. Его появление было подчинено единственной цели. Он приблизился, не произнося ни слова, и протянул Энселу пистолет. Тяжелый “Глок”, отполированный до зеркального блеска, лег в его ладонь, ощущаясь продолжением его руки. Пальцы Энсела сомкнулись на рукояти. Он ощутил привычную тяжесть, гладкость металла, прохладу, проникающую под кожу. Знакомое чувство. Не просто комфорт, скорее - узнавание. Как будто пистолет всегда был частью его, как будто он рос вместе с ним.
Он не стал затягивать. Больше незачем. Палец плавно, без колебаний, лег на спусковой крючок. Энсел вытянул руку, прицеливаясь. Движение отточенное, выверенное годами. Не торопился. Дал Джеффри время. Секунды, чтобы осознать неизбежное. Секунды, чтобы в его глазах промелькнул животный ужас, отчаянное осознание. Чтобы на его разбитом лице мелькнула мольба ко всем забытым богам. Энсел видел это. И ни одна мышца не дрогнула на его лице. Маска спокойствия. Выдох. И выстрел. Громкий, оглушительный, разорвавший гнетущую тишину ангара. Пуля вошла точно в цель. Смерть наступила мгновенно.

Энсел откинулся на спинку кожаного сиденья и прикрыл глаза. В салоне автомобиля царила привычная прохлада и тишина, отфильтрованная от уличного шума. Всего лишь чуть более полудня, а его уже сковала смертельная усталость. Он спал сегодня едва ли пару часов, и причина, вероятно, крылась именно в этом. Последние события не тревожили его, он о них даже не вспоминал. Неплохо бы немного вздремнуть, тем более ехать неспешно в центр города, в офис, но сон словно покинул его.
Мысли, лишенные возможности обрести покой, одна за другой проносились в голове, и перед внутренним взором отчетливо возникло утреннее письмо.  Вероятно, которое уже доставили. Его приказы обычно исполнялись незамедлительно. Лишь легкая тень коснулась его губ, что-то отдаленно напоминающее улыбку. Он попытался представить лицо Аслана в момент, когда тот читает написанные строки, но тут же одернул себя. Воображение упорно рисовало образ Аслана восьмилетней давности - дерзкого, горячего, непоколебимого.
Сейчас все могло быть иначе. Жизнь имеет обыкновение ломать даже самых сильных. Именно поэтому и было написано это письмо. Не просто приказ, а скорее, проверка. Испытание. Желание узнать, кто из них сохранил в себе больше от тех, кем они были прежде. Но почему-то он был уверен, что бывший друг не разочарует его, и подтверждение этого придет уже сегодня.

Машина плавно замедлила ход, повинуясь красному сигналу светофора. Энсел открыл глаза, лениво осматривая окружающую действительность. И вдруг, на обочине, он заметил рыжее пятно, крошечное и беззащитное. Маленький котенок, рыжий, как опавший лист клена, отчаянно метался вдоль бордюра, балансируя на грани между жизнью и смертью. Один неверный шаг - и стальной каток колес сомнет его хрупкое тельце.
— Стой, - коротко, почти беззвучно, произнес Энсел. Водитель, опытный профессионал, мгновенно среагировал, одновременно бросив взгляд в зеркало заднего вида и инстинктивно нащупав рукоять оружия, скрытого под пиджаком. Энсел, не желая посвящать его в свои намерения, проигнорировал этот жест, открыл дверь и вышел из машины, пренебрегая любопытными взглядами прохожих.
Подойдя ближе, он увидел, как котенок, охваченный паникой, забился в угол, ощетинившись и выгнув спину в отчаянной, но тщетной попытке защититься. Лицо Энсела оставалось бесстрастным, но движения его выдавали осторожность, лишенную суеты. Медленно, без малейшего намека на резкость, он протянул руку – жест, скорее предлагающий спасение, чем несущий угрозу. Котенок, колеблясь лишь мгновение, уткнулся мордочкой в его ладонь, доверившись неведомому инстинкту. Энсел осторожно подхватил дрожащий комочек, ощущая его хрупкость и робкий трепет жизни.
Вернувшись в машину, он бережно усадил котенка себе на колени, оставив руку рядом, словно оберегая. Тот все еще дрожал, но постепенно, согреваясь и чувствуя себя в безопасности под его рукой, дрожь сменилась тихим мурлыканьем. Свернувшись калачиком, котенок, словно забыв о пережитом кошмаре, мирно уснул. До самого офиса Энсел не шелохнулся, боясь потревожить сон этого крошечного создания, доверчиво прижавшегося к его ладони.

Энсел смотрел сквозь лобовое стекло, не мигая, всматриваясь взглядом в фигуру, застывшую вдали. Этот человек был частью его прошлого, важной и болезненной. Как бы он ни пытался отгородиться, как бы ни старался казаться бесстрастным, внутри все невольно откликалось на его появление. Теперь, когда их встреча стала неизбежной, казалось, даже дыхание перехватило. Лишь бешено колотящееся сердце неистово отдавалось в ушах, напоминая о том, что за маской отстраненности бьется живое сердце, способное чувствовать. Время словно застыло, превратившись в тягучую, невыносимую пытку ожидания.
Тишину разорвал щелчок открывающейся водительской двери, возвращая Энсела к реальности. Инстинктивно он опустил взгляд туда, где еще ощущалось тепло, туда, куда не успел добраться лед оцепенения – на ладонь, под которой безмятежно спал маленький рыжий комочек. И лишь сейчас, возможно, пытаясь отвлечься, его настиг запоздалый вопрос: что же теперь делать с этим существом? Нельзя же просто выбросить его обратно, на произвол судьбы. Словно прочитав его невысказанные мысли, котенок проснулся, сладко потянулся и потерся мордочкой о его ладонь, тихонько мурлыча.
Энсел снова бросил взгляд на лобовое стекло, словно желая убедиться, что не ошибся, что увиденное им не было плодом больного воображения. Нет, картинка за стеклом оставалась неизменной. Тогда он осторожно перенес котенка с колен на сиденье, стараясь не напугать. Легко коснувшись его макушки, прошептал:
— Прости, малыш, полежи здесь немного. Я скоро вернусь.
К удивлению Энса, котенок, словно понимая его слова, не проявил недовольства, лишь мило зевнул и снова закрыл глаза. На мгновение на губах промелькнула едва заметная улыбка, но спустя секунду он вновь вернул своему лицу привычное бесстрастное выражение.
Задняя дверь со стороны Энсела открылась, и он вышел из автомобиля. Водитель, открывший дверь и внимательно сканировавший окружающее пространство, тоже заметил непрошеного гостя, одиноко замершего в отдалении, и теперь ждал дальнейших указаний. Энсел, не проронил ни слова, лишь едва заметно кивнул, подтверждая, что он тот, кого ожидали.
В этот момент рядом плавно остановился второй автомобиль. Из него появился Чак, его личный помощник – чертовски пунктуальный, порой излишне дотошный, но при этом умеющий держать рот на замке. Энсел рассчитывал на его прибытие позже, однако Чак, как это нередко случалось, “превзошел все ожидания”.
Не дожидаясь остальных, Энсел решительно пошел вперед. Помощник, как верный пес, молча следовал за ним.  Замыкали эту небольшую процессию двое водителей, чьи широкие плечи и невозмутимые лица выдавали в них профессиональных телохранителей.
— Энсел!
Этот знакомый голос, некогда близкий, теперь отдавался неприятным холодком в груди. Энсел, однако, не позволил дрогнуть ни одному мускулу на своем лице. С нарочитой неторопливостью он обернулся к источнику звука.
“Аслан,” – имя шевельнулось в его мыслях, словно старая заезженная пластинка. “Вот и ты, мой друг.” Но это “друг”, даже в его собственном сознании, звучало фальшиво, словно пропитанное ядом иронии. Друг? Скорее, тень прошлого, призрак давно ушедшей жизни. А была ли дружба на самом деле?
Сколько же воды утекло с их последней встречи? Энсел попытался отмотать пленку памяти назад. Несколько лет, не меньше. С того дня, как он в последний раз навещал Аслана в тюрьме. Тогда ему предстала искореженная, почти мертвая оболочка – следствие тюремной жестокости. Этот образ, словно заноза, засел в его сознании, отравляя сны. В кошмарах Аслан был еще более изувеченным, сломленным, и Энсел просыпался в липком, ледяном поту, тщетно пытаясь унять дрожь – от первобытного ужаса и тщательно подавляемого смятения в его душе.
Сейчас же Аслан выглядел… “как прежде,” – промелькнуло в его голове. Пожалуй, лишь немного поредели непокорные кудри, но в остальном ничто не выдавало восьми лет, проведенных за колючей проволокой. Разве что глаза… На этом Энсел резко оборвал поток мыслей, как научился делать это годами тренировок, отсекая все лишнее. К чему эта ненужная рефлексия, эти бессмысленные детали? Это все в прошлом. Сейчас его интересовало совсем другое, нежели тщетные попытки разгадать чужие тайны, заглянув в глаза.
Охранники, словно по команде, возникли между ними, преграждая путь, но Аслан, не обращая внимания, продолжал надвигаться. Энсел, в свою очередь, сделал вид, что не заметил, как в тот момент, когда Аслан в ярости разорвал конверт, осыпая всё вокруг клочьями, еле заметно дрогнул мускул на его лице, проявившийся едва уловимым приподнявшимся уголком губ.
Как хищник, выслеживающий добычу, Энсел не отрывал взгляда от Аслана, с маниакальным вниманием впитывая каждое движение, каждую мимолетную эмоцию. И увиденное рождало в нем ледяное удовлетворение – именно этого он и ждал, предвкушая дальнейшее развитие событий.
Касание охранника – легкое, на плече Аслана – послужило спусковым крючком. Словно сорвавшись с цепи, Аслан играючи, с пугающей легкостью, уложил обоих охранников на лопатки. Энсел едва успел моргнуть, как те уже корчились на земле, поверженные. Бедный Чак, не подозревающий о разворачивающейся драме, самоотверженно бросился на защиту босса, но был мгновенно сбит с ног сокрушительным ударом в челюсть.  В моменте Энселу казалось, что он уже не может сдержать улыбку, или это лишь плод его воображения? Улыбка, возможно, таилась где-то в глубине, под спудом железной выдержки, выработанной годами тренировок, чтобы ни одна истинная эмоция не смогла прорваться наружу.

И вот они остались наедине. Почти. Энсел не удостоил вниманием поверженных внизу. Взор его был прикован лишь к Аслану.
— “Двухсот было бы достаточно”? Забавно, что ты помнишь.
Да, Аслан помнил. Теперь в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Энсел видел это в каждом движении, в каждой искре гнева, промелькнувшей в глазах. И не просто помнил – он намеренно использовал это знание как оружие, стараясь ударить больнее, ранить осколками их общего прошлого: разговорами, пьяным смехом, воспоминаниями о той наивной, зыбкой близости, которую они когда-то считали дружбой. Он словно кричал без слов: “Смотри, у меня до сих пор болит, а у тебя?” Но боль Аслана Энсела не трогала. Он больше не тот наивный и импульсивный мальчишка, чьи эмоции били через край, сметая всё на своем пути. Аслан остался прежним, зато Энсел изменился до неузнаваемости. Чувствовать? Это не входило в сценарий. Он получил то, зачем и затеял всю эту партию. С первых же слов Аслан подтвердил: “Никто не забыт, ничто не забыто”.
— И ты все так же предсказуем в своем гневе. Идеально.
Их дуэль взглядов прерывает Энсел, словно устав от неё, плавно переводя свой за спину Аслана. В тот же миг холодный металл касается кожи у виска Аслана, тишина нарушается щелчком предохранителя. С другой стороны, словно отражение, появляется человек в таком же черном костюме, приставляя оружие к спине Аслана, чуть ниже лопатки, туда, где удар также может оказаться смертельным. Их достаточно, чтобы даже не думать о сопротивлении. Не манипула, разумеется. Но с лихвой хватит, чтобы доходчиво объяснить Аслану, кто здесь хозяин положения.
Конечно, парковка офисного здания была не самым подходящим местом для подобного представления. Слишком много ненужных свидетелей. К счастью, территория была закрытой, въезд - только по пропускам, который для Аслана, разумеется, был подготовлен заранее. Люди Вергеров держали под контролем все камеры наблюдения. В качестве зрителей оставались лишь случайные сотрудники офисов, но затягивать спектакль никто не собирался.
Аслана скрутили молниеносно, профессионально. Без шансов. Впрочем, иного и не ожидалось. Аслан всегда был предсказуем – в своей ярости, в своей принципиальности. Но урок должен быть усвоен: мир изменился, и ему нужно помнить, кем стал Энсел. Подходить с прошлым, предъявлять претензии теперь равносильно самоубийству.
И все же… Аслан был лучшим. Лучшим из тех, кто когда-либо охранял его жизнь. За него он отдал бы целую манипулу, не задумываясь. Энсел помнил, как пытался повторить его движения, как изнурял себя тренировками, но даже приблизиться к его уровню так и не смог. А потом всё сломалось. Их деловое партнёрство переросло в нечто большее, в ту самую зыбкую близость, которая в итоге и отправила одного в тюрьму, а другого вознесла на вершину криминальной империи.
К этому моменту поверженные Асланом охранники уже поднялись на ноги, ощупывая ушибы. Чаку, ожидаемо, досталось больше всех – кажется, он лишился парочки зубов. Энсела это даже позабавило. Чак знал, на что шел, и получил свой урок сполна. Сегодня, похоже, все получили свои уроки.
Пока Энсел наслаждался этой уморительной картиной, один из его людей грубо толкнул Аслана на землю, заставляя его опуститься на колени. Зрелище, безусловно, льстило самолюбию Энсела, но было излишним. Он не нуждался в подобных унижениях.
— Полегче, — с ухмылкой произнес Энсел, глядя не на охранника, а прямо в глаза Аслану.
— Уверен, он уже всё усвоил. Так ведь, Аслан?
Энсел подошел ближе, нарушая личное пространство, чтобы оказаться выше Аслана. И в этот момент, словно предательская вспышка, его пронзило воспоминание – нежеланное, слишком личное, чтобы позволить ему сейчас смутить холодную четкость расчёта. Он отмахнулся от наваждения, как от назойливой мухи, и, перехватив его руку, вывернутую за спину, резко помог подняться.
— Поговорим. Без свидетелей, – тон Энсела не терпел возражений. Это был приказ.
Не дожидаясь ответа, он направился к своему автомобилю – месту, где, конечно же, “забыл” кое-что важное. Открыв пассажирскую дверь, он извлек оттуда пушистый рыжий комок. Котёнок сонно повис в его руке, отказываясь просыпаться. Пришлось прижать его ближе к пальто, чему тот был несказанно рад, и даже слабо мурлыкнул, уткнувшись носом в теплую ткань. Этот жест выглядел до странности несовместимым с окружающей обстановкой.
— Принесите какой-нибудь еды для котенка, – Энсел бросил фразу через плечо, словно это было одолжение, а не распоряжение.
— Ну, там… молока, что ли. И займитесь Чаком, чтобы к завтрашней встрече с инвесторами он снова сиял своей голливудской улыбкой.
С этими словами Энсел двинулся к входу в офисное здание, ощущая, как Аслан неотступно следует за ним. Тень из прошлого, возникшая из ниоткуда. Это ощущение – тяжелое и знакомое – царапало изнутри.
В лифт они вошли вчетвером. Охрана, похоже, не разделяла его уверенности в благоразумии Аслана. Поднимались на тридцать восьмой этаж в гнетущей тишине, нарушаемой лишь сонным урчанием котенка, уютно устроившегося у него в ладони.
— Свободны, – отрезал Энсел, не удостоив охранников взглядом, и вошел в свой кабинет, демонстративно оставив дверь распахнутой. Пусть Аслан сам решает, достоин ли он этого пространства.
Не удостаивая Аслана вниманием, Энсел прошел к столу, тут же погружаясь в изучение бумаг. Одной рукой он продолжал прижимать к себе рыжий комок, словно это был рефлекс, а не осознанное действие. Наконец, отправив короткое, но явно важное сообщение, он позволил телефону с легким стуком опуститься на столешницу. Лишь тогда, словно вспомнив о чем-то несущественном, Энсел взглянул на Аслана.
— Присаживайся, – бросил Энсел, не отрывая взгляда от котенка, которого он теперь неторопливо почесывал за ухом. Кивком он указал на стул напротив. Кабинет был воплощением современного минимализма, где каждая деталь, от полированной стали до матового стекла, кричала о безупречном вкусе и безграничных возможностях. Вместо привычных диванов и кресел – низкий модульный диван цвета графита и пара футуристичных кресел, словно сошедших со страниц дизайнерского журнала. Но Энсел выбрал стол – огромную плиту из закаленного стекла на хромированных ножках, создающую ощущение дистанции и власти. Случайность ли это? Возможно.
Оторвавшись от котенка, Энсел взглянул на Аслана. Взгляд – тяжелый, давящий, словно пытающийся проникнуть в самые потаенные уголки души.
— Итак… Ты действительно хочешь вернуться?