Середина сентября в Вашингтоне. Дни еще хранят тепло уходящего лета, но ночи уже обжигают ледяным дыханием. Лес замирает, погружаясь в сумрак, словно готовясь к долгой, безмолвной войне. Именно в это время, когда природа готовилась к смерти, Энсел должен был вернуться к жизни, или хотя бы сделать вид. Время охоты в поместье Вергеров. Ритуалы, традиции, вся эта чертова показуха – Энселу было плевать с высокой колокольни. Но у этой пьесы был свой режиссер - Винсент. И Энсел Вергер, словно дрессированный зверь, должен был исполнить роль послушного наследника. Шаг влево, шаг вправо – и в глазах Винсента вспыхнет ледяное презрение. Для Энсела это было страшнее любой боли, ведь презрение отца подтверждало его несостоятельность. Даже рана от пули не так мучила, как этот взгляд, полный разочарования. Даже кошмары не были так реальны.
Но была и другая сторона. Теневая сторона. То, что он тщательно скрывал даже от самого себя. Призраки детства, затаившиеся в густом запахе хвои и дыма костра. Когда-то, когда он приезжал сюда с отцом, это были запахи свободы, запахи безмятежности. Сейчас – горькое напоминание о том, что все хорошее рано или поздно заканчивается. О том, что мать никогда не вернется, о том, что в этом мире не стоит доверять никому. Его мир – это мир, где деньги – это оружие, а милосердие – слабость, которую нельзя себе позволить. Поэтому охота, со всей ее жестокой прямотой, казалась ему способом сбросить оковы. Способом проверить себя на прочность. Игра с дичью, но и игра с собственной совестью. Игра, в которой цена проигрыша – чья-то смерть. И проигрывать он не собирался
В этом году охота была жизненно необходима. Плечо ныло, но Энсел плевал на это. Главное – сбежать. Сбежать от лицемерия и напоминаний о слабости. От этого взгляда отца: “Я и не ждал иного”. Чтобы заглушить это, ему нужен - адреналин, кровь, власть – вот его лекарство! Доказать – прежде всего себе – что он Энсел Вергер, а не жалкая тряпка. Он возьмет свое по праву, а не попросит подачку. Тот, кто выживает вопреки всему, кто выгрызает свое место под солнцем! Он заставит боль замолчать своей яростью. Он докажет отцу, что он достоин. Достоин наследия, достоин быть его преемником. Он будет лучшим. Или умрет, пытаясь доказать это, но не отступит.

Утро выдалось холодным и туманным, словно природа решила создать декорации для какой-то гадости. Энсел, скрестив руки на груди, прислонился к капоту своего зверя – начищенного до блеска джипа, грозно стоявшего перед особняком Вергеров. Машина, как и многие его игрушки, была способом заявить о себе, о своей власти, пусть пока и неполной. Мощная, дорогая, кричащая о его статусе – как и все, что он любил. На нем была добротная одежда: куртка Barbour, в которой он чувствовал себя уверенно, как должно охотнику, видавшие виды ботинки, готовые к любой грязи, и легкий дискомфорт в плече – куда же без напоминания, что он не всесилен.
В воздухе висела нервная суета. Папашины прихвостни сновали туда-сюда, загружая снаряжение в багажники. Отец, как всегда, был безупречен: идеально выглаженный твидовый костюм, жесткий взгляд, выдающий его хладнокровие. Он был всем, чем Энсел хотел стать. Отец бросил мимолетный взгляд в его сторону, почти не заметив его присутствия, и Энсел почувствовал, как внутри все сжалось. Он все еще был зол на него из-за той выходки. Конечно, для отца он был всего лишь красивой оберткой, а этот паршивец взял и повредил её. Теперь, казалось, их отношения откатились еще дальше назад. Одобрение Винсента было недостижимой наградой, но Энсел отчаянно жаждал его.
Аслан появился из ниоткуда. Энсел аж дернулся, когда тот открыл багажник, чтобы загрузить их вещи. Он так залип, прожигая взглядом спину отца, его ледяную неприступность, что совсем потерял бдительность. И вот опять этот взгляд. Аслановский. Полный какой-то собачьей преданности, тревоги, с примесью… чего-то еще, от которого Энсела передёргивало. Энсел не хотел разбираться, что это. Да какого черта, в конце концов?! Сука, да, он рискуя жизнью, заслонил его собой от пули, сыграл в гребаного героя! Импульс, порыв – сам толком не понял, зачем полез под пулю. Но прошло уже два месяца! Шестьдесят чертовых дней! Хватит сверлить взглядом, словно он, Энсел Вергер, конченый идиот, которого нужно оберегать от каждой кочки! Хотелось рявкнуть “Отвали!”, но он сдержался, вспомнив вчерашний вечер. Закончилось все дерьмово. Когда Аслан в сотый раз за день принялся ныть, чтобы Энсел остался, “подумал, отдохнул”, его сорвало к чертям. Выпалил все, что накипело. Что это не его собачье дело. Что Аслан здесь никто. Просто гребаный слуга, который должен выполнять приказы и заткнуться.
Сейчас, в глубине души, Энсела грызло червячком чувство вины. Но он давил его, как таракана. Иначе – признать свою слабость. Сегодня они молчали. Аслан держался в стороне, словно Энсел был заразным.
Как же его всё это бесило! Этот собачий взгляд Аслана, вечное отцовское недовольство, словно кислота, разъедающая душу. Винсент душил его своим контролем, держал на коротком поводке, словно он не наследник огромной империи, а какая-то комнатная собачка. А Энсел… Он задыхался! Ему нужна свобода, власть, признание! Доказать своему старику, что он не просто “сынок”, а настоящий Вергер, достойный занять его место на вершине. Но отец упрямился. Сомневался. Не верил. Считал его слишком горячим, слишком импульсивным. А Энсел… Энсел собирался заткнуть ему рот. Сегодня. На этой охоте. Он вырвет победу зубами, если потребуется. Докажет, что он способен на всё.
Энсел резко оттолкнулся от капота и, не сказав ни слова, прыгнул за руль своего джипа. Мотор взревел, словно дикий зверь, выпущенный из клетки. Аслан едва успел запрыгнуть на пассажирское сиденье. Энсел выжал газ, и машина, взвизгнув шинами, сорвалась с места, оставив на идеально ухоженной гравийной дорожке черные полосы. Он не хотел выпендриваться, но и незамеченным оставаться не собирался. Пусть папочка увидит, что он, Энсел, не какая-то тень, послушно плетущаяся за ним. По правилам, первым в охотничий дом должен прибыть хозяин – Винсент. Но Энсел плевал на правила. Он придет первым, чтобы застолбить территорию, чтобы показать, что он здесь не для массовки.

До охотничьего дома ехать пришлось часа три. Сиэтл остался позади, и машина нырнула в бескрайние леса Вашингтона. Шоссе сменилось разбитой грунтовкой, и пейзаж сразу стал другим – диким, настоящим. Энсел вёл джип уверенно, словно он и машина были одним целым, чувствуя каждую кочку, каждую яму. Он знал эту дорогу как свои пять пальцев. Аслан молча смотрел в окно, сканируя лес взглядом, словно выискивал невидимую угрозу.
Не просто дом, а целая усадьба, сложенная из могучих брёвен. Огромное здание, пропахшее деревом и дымом костра, словно вынырнувшее из сказки, с широкой террасой, охватывающей три стороны. Он возвышался на небольшом холме, словно король, окидывая взглядом зеркальную гладь озера, окруженного непроходимым лесом.
Внутри царил какой-то странный микс: деревенская простота и дорогая отделка, будто кто-то пытался усидеть на двух стульях сразу. Огромный камин в гостиной, увешанный охотничьими трофеями, недвусмысленно намекал на силу и власть хозяина. Кожаные диваны, в которые так и хотелось провалиться после долгой дороги. Массивные столы из дуба, ждущие принять шумную компанию и крепкие напитки. На стенах – картины с охотничьими сценами и пейзажами Вашингтона. Кухня, напичканная всякой техникой, дымилась работой – повара готовили приветственный ужин. И винный погреб – настоящая пещера сокровищ, забитая дорогими бутылками. В доме куча спален, каждая со своей ванной и видом на озеро или лес. Все для того, чтобы гости чувствовали себя комфортно, пока их не выпустят на охоту.
К обеду погода разгулялась. Солнце, словно насмехаясь над утренней хмурью, выкатилось из-за туч, заливая всё вокруг ярким светом. Но Энселу было плевать. Настроение его ничуть не улучшилось. Не дожидаясь никого, он сразу же направился в свою комнату, на верхнем этаже, игнорируя урчание в животе, требовавшее обеда.
Он рывком стянул куртку, бросив её куда-то на стул – да хоть на пол, ему было плевать. Затем рухнул на кровать, словно подкошенный. “Вздремнуть бы, – пронеслось в голове, – чем больше посплю, тем больше сил будет на предстоящую охоту”. Как обычно, их вылазка планировалась на раннее утро, когда лес ещё спит, а добыча наиболее уязвима. Но Энсел прекрасно знал: сна ему не видать. Днём, в светлое время суток, сон никогда не приходил к нему по зову. Разве что в те редкие моменты, когда болезнь выматывала его до предела, или когда он балансировал на грани физического истощения. В голове роились мысли, клубились амбиции, терзали сомнения, требуя немедленного выхода. А сейчас, как назло, в голове царила такая буря, что о покое не могло быть и речи. Ни в одном, черт побери, глазу!
В дверь постучали. Энсел даже не шелохнулся. Знал, кто там. Конечно, теоретически, это мог быть кто-то из работников, но нет. Он узнал этот стук. Четкий, уверенный, но одновременно сдержанный. Как и сам Аслан. И вот ведь парадокс: с одной стороны, Энсел хотел видеть его, а с другой – яростно сопротивлялся этому желанию. В отношении Аслана у него всегда клубились какие-то мутные, противоречивые чувства, словно змеиный клубок под кожей. Но особого выбора у него не было, как ни крути. Отцовский приказ, словно клеймо. Аслан, словно тень, привязан к нему, повсюду сопровождает, будто долбанная персональная нянька, оберегающая от всего на свете. Хотя… Энсел усмехнулся про себя. Только вот как оказалось, не всегда. Иногда приходилось и самому вставать у него на пути, принимая пули на себя. И это бесило еще больше.
Энсел скривился в усмешке. Блять, вот же ж клоунада.
– Входи, – буркнул он, даже не соизволив повернуться. С заведенными за голову руками он продолжал лежать и пялиться в потолок, словно это самое интересное занятие на свете. Демонстрируя полнейшее, ледяное безразличие. А внутри всё кипело.

Энсел продолжал пялиться в потолок |пиздец какой потолок охуенный|, игнорируя само существование Аслана. Шум, который издавал Аслан, был до боли предсказуемым. Конечно же, еда. Этот тип знал его, как облупленного. Знал, когда Энсел голоден, когда зол, когда нуждается… в компании. Но хуже всего было то, что Энсел стал замечать: он тоже понимал Аслана без слов. И это, блять, бесило до зубовного скрежета. Сам Аслан, казалось, был вечно голоден – не только физически, но и, как казалось Энселу, в каком-то странном, неутолимом смысле. Энсел скривился. Если бы не их ебаный метаболизм и эти проклятые тренировки, то сегодня охота, весьма вероятно, велась бы на них. На них – жирных, неповоротливых, как откормленные кабаны, не способных унести ноги от собственной тени. Где-то он видел фильмы, в которых сильные мира сего охотятся вовсе не на зверей… На мгновение Энселу представилась зловещая картина, в которой Аслан – дичь на его изощренном сафари. Было бы забавно.
И вот, Аслан нарушил молчание. Энсел поморщился |да, чтоб его, скоро морщины из-за этого гаденыша появятся|. Сука. Этот тип просто не мог не влезть со своими “охуенными комментариями”, всегда в тему, всегда не вовремя, словно сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Энс метнул взгляд, в котором уместилось все: от презрения, граничащего с ненавистью, до острого желания разбить ему лицо. “А тебя ебет?” - прозвучало в его глазах, ледяным проклятьем, выражающим усталость, злость и нежелание дышать одним воздухом с этим человеком.
Честно? Сейчас ему было абсолютно плевать. На всё. На то, кем он, по их ебаному мнению, являлся. На всех этих лицемерных ублюдков, которые скоро заполнят это проклятое поместье Вергеров, чтобы сыграть в свою мерзкую игру. Сейчас он был готов разрушить все вокруг. Ярость, словно лава, бурлила в его жилах, требуя выхода, грозя разорвать его изнутри. Хотелось взять ружье, да хоть прямо сейчас уйти в этот проклятый лес, чтобы просто стрелять, стрелять, пока не кончатся патроны. Может, только так он сможет хоть немного усмирить этот невыносимый гнев, который сжирал его изнутри, как ржавчина, разъедающая металл.
А Аслан, этот назойливый комар, всё зудел, сыпал своими “охуительными предложениями”. Аслан, блять. Твою мать. В голове Энсела вдруг вспыхнула картина: он хватает ружье, засовывает ствол в глотку Аслану - глубоко, чтобы глотнул железа по самые гланды. А потом - приклад, плотно, чтобы даже пошевелиться не смог. Один резкий удар – и тишина. Вечная, блять, тишина. И в этой тишине – умиротворение.
Пока в голове Энсела разворачивалась эта восхитительная картина возмездия, и, он готов был поклясться, что на его губах в этот момент расцвела зверская улыбка, в лицо ему прилетела подушка.
— Чего, блять?! - вырвалось у него.
Инстинктивно отбросив подушку прочь, Энсел в полном шоке уставился на Аслана. Тот, с абсолютно непроницаемым лицом, на полном серьезе объявил, что сейчас они, |ВНИМАНИЕ!!!|, будут проводить бой подушками. Энс, совершенно ошарашенный абсурдом ситуации, не успел даже осознать, что происходит, как Аслан, воспользовавшись его замешательством, уже вскарабкался на кровать и огрел его еще парой ударов куда-то в живот.
— Сука, - только и прошипел Энсел, и в этот момент в его голове словно что-то переключилось.
Он молниеносно схватил отброшенную подушку обеими руками и изо всей дури принялся колошматить Аслана. Без разбора, куда попадет, лупил, как бешеный кролик-энерджайзер. В этот миг все остальное перестало существовать. Ненависть к отцу, ноющая боль в плече, вся эта проклятая охота, этот мерзкий ритуал, эта игра в наследника, которая уже порядком заебала. Ярость, словно дикий зверь, сорвавшись с цепи, вырвалась на свободу. Всю свою накопившуюся злость он теперь направлял через эту несчастную подушку на этого, как назло, довольного придурка.
Наволочка, естественно, начала предательски сползать. Удерживая равновесие на коленях на кровати, Энс продолжал неистово лупасить Аслана, выкладываясь по полной. И вот, в какой-то момент, подушка, не выдержав такого зверства, с треском лопнула, разлетевшись в клочья. Вместе с очередным яростным замахом в воздух взметнулось облако перьев, которые теперь хаотично кружились по всей комнате. Энсел, отбросив истерзанную подушку, тут же перехватил свежую и обрушил град новых ударов на Аслана, не давая ему перевести дух.
Злость, бурлившая внутри, требовала выхода не только в ударах, но и в словах. Раз уж этот гребаный слуга первым начал… Энс не останавливаясь, выплюнул:
— Слуга? Да ты, Аслан, никакой не слуга. Ты… - он запнулся, ища самое точное, самое болезненное определение. — Ты… часть интерьера. Как эта кровать, как эта комната, как всё это проклятое поместье.
Слова хлестали, словно осколки разбитого зеркала, раня и его самого. Он хотел, чтобы Аслан почувствовал… что? То, чем он сам себя ощущал: вещью, предметом, красивым, возможно, полезным, но совершенно бездушным.
Каждая подобная мысль лишь подливала масла в огонь ярости, вздымая ее до неимоверных высот. Бой подушками превратился в ожесточенную схватку, где не было ни правил, ни жалости. Так могло показаться со стороны. Да, в глазах Аслана плескался вызов, он принимал удары, отвечал, но словно бы приглушенно, поддавался, и это бесило еще больше. Глядя на него, Энс вдруг осознал, что уже давно не видит перед собой слугу. Он видел лишь отражение себя самого, кривое, пугающее, но до боли знакомое. Человека, который, быть может, видел его насквозь. И эта мысль, словно ледяная игла, пронзила самое сердце, оказавшись куда страшнее любой физической боли. Черт бы его побрал за эту чертову проницательность.
Эти проклятые мысли, как плесень, заполонившие разум, напрочь лишали его концентрации. Аслан, тесня его к краю кровати, казался тенью, двойником, гипнотизирующим Энса, пока тот тупо таращился на него, словно на свое отражение в мутном зеркале. В секунду слабости, он опустил подушку, и Аслан, словно хищник, воспользовался моментом. Удар обрушился всей своей мощью точно в больное плечо. Взрыв. Мир рассыпался на осколки, и Энс вдруг понял, что выражение “искры из глаз” – это не просто слова. Боль пронзила не только плечо, но и, казалось, выжгла насквозь каждую клетку тела. Потеряв опору, он рухнул на пол с оглушительным грохотом, спина отозвалась дикой болью, а рука инстинктивно прикрыла больное место. Время остановилось. Секунда? Вечность? В ушах стоял невыносимый звон, перед глазами плясали черные точки, дыхание работало только на вдох. Это… это проклятое дежавю. Тот же самый ад, ту же самую боль он уже однажды испытал, когда получил эту гребаную травму.
Сквозь пелену звона в ушах он начал различать чей-то голос и ощутил прикосновения. “Ну кто же это мог быть, блять…” - промелькнула мысль, и с ней же вернулось понимание осознания реальности. Он не вслушивался в то, что бормотал Аслан, но его прикосновения уже через секунду начали вызывать ярость, и он попытался оттолкнуть его свободной рукой.
— Блять, свали с меня, – прохрипел он, но звук вышел жалким, словно он пытался сдвинуть Эверест зубочисткой.
— Я сказал, отвали от меня! – взревел он и, наконец, сумел отпихнуть парня, привалившись спиной к кровати.
Ничего серьезного. Просто эта гребаная травма все еще слишком уязвима. Но еще уязвимее оказался его гребаный больной мозг, забитый всякой ненужной хуйней, о которой он, блять, не должен думать.
А затем, в воцарившейся тишине, грянул гром. Точнее, утробное рычание его желудка, настолько громкое и нелепое, что на мгновение разорвало ткань напряжения. И тут Энса прорвало. Смех вырвался наружу, дикий, безудержный, несмотря на боль в плече, которое он все еще прижимал рукой. Он смеялся до слез, до рези в животе, до новой волны боли, простреливающей плечо. Но смех никак не хотел останавливаться. Давно он так не смеялся. Возможно, этот взрыв хохота помог ему даже больше, чем бой подушками, отпустив то, что мучило его все утро. Перестав смеяться, он поднял взгляд и встретился с растерянным лицом Аслана.
— Что ты вылупился? Еще не сожрал все, что притащил?

“Ага, блять, доешь. Щас прям. Сам с голоду подыхаю”, – подумал Энсел, хватая с подноса буррито. Все еще теплые, заразы. На вид – вполне сносные. Это был, наверное, самый сочный буррито в его жизни, если верить вкусу: напичканный мясом, рисом, фасолью и каким-то адским, но аппетитным соусом. Забив на все свои принципы, на эту хрень про здоровое питание, Энсел вгрызся в него с такой жадностью, словно три дня не ел. Боль в плече тут же отошла на второй план, да и вообще все мысли, кроме одной: “Как же это, блять, вкусно.”
Нажравшись этой убийственно острой пищи до отвала, они, оставив за собой прямо скажем, срач: перья, клочья, развороченная постель - переместились в девственно чистую, гостевую спальню.
— Окей, покажи мне, на что способен, – бросил Энс, плюхнувшись на мягкий диван. — Только потом не ной, когда я тебе задницу на британский флаг раскрашу, понял?
Вся игра превратилась в избиение младенца. Аслан, конечно, пытался что-то там изобразить, выдать пару случайных ударов, даже, пару раз попал. Но все это было как блоха у слона.
“Вот же упертый баран. Даже поддаться не может”, – подумал Энсел, вколачивая очередную серию ударов в виртуальную тушу Аслана. Да что уж там, у Энса было больше опыта, быстрее руки, но, главное, больше ярости. И он сливал этот гнев в игру.
Кровь, кишки, расчлененка – красота. На экране все выглядело сочно, ярко, как в лучших фильмах. Виртуальное насилие, как всегда, отлично помогало сбросить пар. И каждый раз, когда на экране появлялась надпись “Fatality”, у Энсела на лице растягивалась довольная, хищная ухмылка.
— Да, блять, вот так тебе и надо!
Но счастье продлилось недолго. Батя, как всегда, все обломал. Позвал на этот гребаный ужин, к этим лицемерным ублюдкам. “Твою ж мать”, – пронеслось у Энсела в голове. Он, конечно, понимал, что рано или поздно ему придется влезть в эту паутину, возглавить дело отца, заниматься тем же дерьмом, что и он. Но не сегодня. Не сейчас.
Когда он был маленьким, на эти тусовки его таскали как ручного зверька – показать гостям, похвастаться, типа, смотрите какой у меня наследник. А потом – пинком под зад, в детскую, чтобы не мешал взрослым дядям делать большие дела. Но мелкий Энс был любопытным пиздюком. Он сбегал из своей комнаты и прятался где-нибудь в углу, наблюдая за этими рожами. Мечтал когда-нибудь сидеть с ними за одним столом, на равных. А сейчас от одной мысли об этом тошнило. Хотелось просто взять и свалить. Прямо сейчас сорваться в этот проклятый лес и затеряться там, с концами.
Так, стоп, какого хрена он раскис? Это же, то, чего он так жаждал – влезть в этот свинарник, сидеть за одним столом с этими жирными ублюдками, чтобы отец, наконец, увидел его, признал своим и втащил в свой гребаный бизнес. “Соберись, тряпка!” – заорал он на себя мысленно. Кислая рожа? Забыть. Натянуть эту ебаную улыбку довольного сыночка, не бесить папочку и ублажать этих старых козлов.
Нарисовался, блять, один. Прилип, как банный лист. С какого хера эта свиное рыло к нему прилипло? Нажрался, что ли, падла? Но нет, Энс сразу поймал эти сальные взгляды, эти скользкие ухмылки. “Блять”. Неужели эта чертова дыра в плече сделала его мишенью? Эти жирные ублюдки думают, что Вергер-младший сломался? “Хуй им в глотку”, – зарычал про себя Энс, вцепившись в вилку так, что костяшки побелели и грозили треснуть. Он готов был воткнуть ее в эту гнусную рожу прямо сейчас, без предупреждения. Три… два… один… Но Аслан, черт бы его побрал, сломал весь кайф. Опередил, зараза.
Лес содрогается от свинячьего визга.
Энс от неожиданности чуть не подавился. Вилка выпала из ослабевшей руки и звякнула о пол, но кому какое дело? Все, как приклеенные, смотрели, как топор Аслана впечатался в стол, отделив руку от пальцев. “Вот это, блять, фокус”, – криво усмехнулся про себя Энс. Чтобы заткнуть этот визг, Аслан хватает эту жирную тушу за волосы и со всего размаху вколачивает его рожу в стол. “Эффектно”. Он знал, что Аслан – машина для убийств, но такие спонтанные перформансы вызывали… особый трепет.
Энсел исподтишка бросил взгляд на отца. Тот был непроницаем, но еле заметная усмешка выдавала его… удовлетворение. “Что и требовалось доказать”, – сухо подытожил Энс. Впрочем, он ни секунды не сомневался, что это представление разыграно по его личному сценарию. “Чертов сукин сын”, – подумал он, снова переключая внимание на Аслана. “Не предупредил, что сегодня будет шоу с топорами... Но, сука, как же это вовремя и… ахуенно.”
Аслан, как будто почуяв его восхищение, поднял голову от истерзанной туши и показал клыки в хищной ухмылке. Энс не ответил улыбкой, но его глаза наверняка блестели тем же первобытным азартом.
Энс просто залипал, как завороженный, от того, как Аслан действует. Не “работает”, а именно действует – с первобытной жестокостью и точностью хирурга. Он и сам не понимал, что его так цепляет в этом зрелище. То ли эта темная, животная энергия, которая исходила от Аслана волнами. То ли это холодное, расчетливое поведение убийцы, без лишних эмоций. Как будто что-то внутри него переключается, и все остальное перестает иметь значение.
Короче, Энс кончил, не отходя от кассы. Получил такой же лютый оргазм, как если бы сам вырвал той вилкой глаз вместе с мозгами этой жирной свиноте.
А теперь – обязательная программа. Отец разразился очередным потоком пафосных слов, в сотый раз доказывая, что он тут царь и бог. Как будто кому-то еще нужно было напоминать, что именно он держит всех за яйца. Но Аслан, на всякий случай, наглядно продемонстрировал, что бывает с теми, кто забывает о субординации.
Энс машинально влил в себя шот водки, обжигая горло, и тут же потянулся за вторым. В этот момент к нему подруливает его личный психопат и с каким-то маниакальным блеском в глазах кидает в водку… палец. Да, самый настоящий, окровавленный, с обрывками мяса и кости!
Энс подавил в себе желание блевануть, и с кривой усмешкой придвинулся к Аслану, вдыхая запах свежей крови и животного возбуждения, исходящий от него. “Конченый, блять, псих,” - прошептал Энс, касаясь его уха губами. Не дожидаясь ответа, он сорвался с места, вылетел с веранды, как пуля. Он знал, что Аслан дышит ему в спину, ощущал его хищное присутствие всем своим нутром. Этот гребаный адреналин сносил крышу почище водки.
Он шел, твердо зная цель. Знал, где его ждет развлечение. Свиней сегодня и правда было хоть жопой жуй, но жирными мордами за столом дело явно не ограничивалось. За домом, словно ироничная декорация к этому цирку, располагался небольшой загон. В нем копошились настоящие свиньи, хотя, по мнению Энса, самые отъевшиеся хрюкали тосты на веранде. Но сейчас было не до метафизики. Эти хрюшки – на черный день. Если охота пойдет не по плану, или если все покатится в ебеня. Своеобразный предохранитель от разочарования.
Подойдя к загону, Энс выковырял палец из опустевшего шота, словно вишню из компота, с отвращением швырнул рюмку в кусты и, не тратя времени на раздумья, вытянул руку с этим мерзким трофеем в сторону вопящей массы.
Повернувшись к Аслану, он бросил как бы между делом: — Ему бы язык отрезать, мрази этой, или яйца, чтоб не плодился. Но, знаешь, и указательный сойдет.
Энсел разжал пальцы, и окровавленная конечность шлепнулась прямо под рыло самой откормленной свинье. Та, не теряя ни секунды, вцепилась в нее, словно это последний шанс урвать хоть что-то в этой грязной жизни. Энс расплылся в довольной, ликующей ухмылке, наслаждаясь этим сюрреалистичным, мерзким, но до чертиков справедливым моментом.
Насытившись этим кратковременным зрелищем и, действительно, расслабившись, возникло лишь одно желание – найти островок тишины и покоя, где можно просто помолчать и ни о чем не думать. Но только подальше от этого дома.
— Идем, спектакль окончен, или кому-то надо еще отрезать чего-нибудь? — это был не вопрос, а лишь вялый подкол. Энс снова шагал впереди, Аслан – чуть сзади, как верный пес. Проходя мимо шумной веранды, он спонтанно схватил гитару, прислоненную к стене. Безумие, не иначе.
Они вышли к озеру выбрав самый дальний и уединенный пирс, подальше от дома и его пьяного гвалта. Энс первым уселся на край, снял обувь, подвернул штанины и свесил ноги, почти касаясь воды. Аслан молчаливо устроился рядом, а Энс, сделав вид, что не замечает его, уставился вдаль. С веранды доносились обрывки смеха и пьяных криков, но Энсел старательно отгонял их, погружаясь в тишину, отрешенно глядя в никуда.
Реальность ускользала, и, словно в полусне, взгляд его скользнул по лежащей рядом гитаре, и в голове не возникло ни одной другой мысли, кроме как взять ее в руки. Пальцы сами потянулись к струнам, извлекая из них сначала робкие, неуверенные звуки, а затем все более четкую и знакомую мелодию. Мелодию, которая словно просилась наружу, жаждала быть услышанной.
Энсел не был виртуозом. Когда-то, в детстве, он нашел гитару в доме и, не зная ни нот, ни аккордов, начал бренчать, сочиняя смешную песенку, которую потом пел на семейных празднествах под снисходительные улыбки взрослых. Отец оплатил ему уроки, но дальше уровня новичка Энсел так и не продвинулся, хотя мог неплохо исполнять те немногие мелодии, которые знал наизусть.
Сегодня он должен был не просто играть, а сломаться, потерять себя в этой песне, позволив словам захлестнуть его, низвергнуть все барьеры, стереть все предохранители.

Он не понимал и не хотел понимать, почему эта приторная песня, почему сейчас. Будто его самого не было, будто выбор делало нечто чужеродное, что-то, что обитало в самых мрачных глубинах его души.

Он пел негромко, но с надрывом, вкладывая в каждый звук частичку себя, всю свою накопившуюся боль и бессилие. С каждой строчкой он словно исповедовался, вытаскивая на свет божий все то, что так тщательно скрывал внутри.

Проще было сдохнуть, чем признаться в своей слабости. Но песня – это алиби. Песня может сказать за тебя.

Последние звуки утонули в тишине, Энс словно очнулся от наваждения. Он смотрел на руку, как на инородное тело, совершившее что-то запретное. Говорить было излишне, все и так было сказано. Его затопила ледяная волна осознания: он выставил себя напоказ. Но перед кем? Перед Асланом? Аслан давно перерос роль телохранителя, став чем-то вроде… ключа. К его слабостям, к его страхам, к нему самому.
Слова песни, словно занозы, впились под кожу, оставляя кровь, черным юмором насмехаясь: ты, возможно, уже давно потерян для себя… но кому какое дело?
— Надо бы выспаться. Скоро совсем стемнеет, а утром рано вставать, – произнес Энс ровным, бесцветным голосом, поднялся и, не оборачиваясь, пошел к дому.