[html] <p style="margin:1px 0 0 650px; font-family:'Throne', serif; font-size:12px; font-weight:300; line-height:1.8; letter-spacing:1px; color:#3a4328;">
    солнца больше нет…
  </p>[/html]

Ветер гнал по холмам тяжёлые, рваные тучи. Они тянулись одна за другой, закрывая небо, и казалось, что само небо сгибается под их свинцовым давлением. Холмы стонали в этом ветре: сухая трава гнулась и хлестала по земле, ветви скрючившихся кустов дрожали, скрежетали. Всё вокруг было серым, будто выцветшим, лишённым крови и дыхания.
Среди этого безликого простора двигался он. Карстен. Его походка была ровной, тяжёлой, как удары сердца, которые отмеряют не жизнь, а годы, прожитые в ожидании. Он не оглядывался и не искал дороги — она была в нём самом, выжжена в памяти, как рубец. Десять лет этот путь оставался единственным, что имело значение.
Чёрный кафтан обтекал его фигуру, резал пространство, словно тёмные чернила на сером пергаменте. Каждый шаг сопровождался звуком: сухой треск травы под сапогами, хлёсткий удар ткани по ногам, и в каждом порыве ветра — протяжный шёпот, похожий на траурное знамя, которое не хотят снимать. Его фигура была как чёрная точка на фоне выжженного мира — живая, несокрушимая.
И всё же в руке Карстена жила дерзкая капля цвета — слишком яркая, слишком живая, чтобы принадлежать этому миру. Весенний цветок. Её любимый. Его стебель гнулся на ветру, лепестки дрожали, но цвет не гас. Он был слишком живым, слишком солнечным, чтобы принадлежать этой картине. Символ тепла, которого он больше не ощущал, и света, который однажды ему был дан.
Холм вздымался впереди. На его вершине, словно страж прошлого, стоял надгробный камень. Одинокий, обрамлённый чахлой травой, но не тёмный, как всё вокруг. Светлый. Камень, будто высеченный из последних остатков света, что когда-то окружали её саму. И это несоответствие — белизна среди серости — только резало глаз.
Карстен остановился. Ветер трепал его волосы, бил в лицо, но он смотрел сквозь, будто через толщу мутной воды. Глаза его, холодные и сухие, отражали не камень перед ним, а глубину воспоминаний, хранимых так яростно, что они не угасли даже спустя годы. Там, в этой глубине, звучал её голос. Там, среди слоёв мрака, всё ещё был её смех. Там покоилось солнце, которое он своими руками опустил в холодную землю, навеки лишив свой мир чистого света.
Он медленно опустился на одно колено. Тяжёлый кафтан лег на землю, чёрным пятном прижимая к себе сухую траву. Он положил цветок к подножию камня. На серой земле он смотрелся как чудо, как отблеск утра в царстве вечной ночи. Цветок горел тихим, но упрямым светом, противостоя всему, что было вокруг.
Пальцы Карстена коснулись холодной поверхности. Камень был твёрд и равнодушен. Но внутри него самого, в груди, вспыхнуло что-то иное — не угасшее, не сломленное. Пламя, которое он носил с того самого дня.
Он заговорил негромко, но его слова звучали, как удар колокола, уходящий эхом в безмолвие:
— Десять лет.
Его дыхание сорвалось в порыв ветра. Он поднял взгляд, и на мгновение тучи над холмом разорвались, выпуская тонкую полоску света, что упала прямо на камень. Цветок вспыхнул ярче.
— Я ничего не забыл, — сказал он, и это уже было не обещание — это был приговор. — И исполню своё слово.
Он закрыл глаза. Лучи солнца мягко скользнули по его лицу — нежные, почти человеческие, словно тонкие пальчики коснулись его кожи. Слишком знакомое прикосновение. Он не улыбался, но черты смягчились, будто сама душа вырвалась на поверхность, забыв о тяжести прожитых лет. На эти мгновения исчезли годы, исчезла боль. Было только это забытое чувство: тепло, свет, любовь.
— Я знаю… братик.
Голос не просто прозвучал — он разлился вокруг, заполнил пространство. Он был везде: в воздухе, в земле, в его крови. Мягкий, хрупкий, прозрачный, как звон капели в застывшей тишине. Он слышал его слишком отчётливо, слишком живо, слишком близко.
Карстен шумно выдохнул и распахнул глаза. Луч исчез. Солнце растворилось за тучами, будто его никогда и не было. Серый мир вновь сомкнулся, лишённый света и красок. Но он уже знал — свет был здесь.
Он поднялся. Чёрный кафтан тяжёлой волной обтёк его фигуру, но ветер, что ещё мгновение назад рвал холмы, вдруг стих. Тишина легла на землю, плотная, звенящая, будто сам мир замер в ожидании.
Карстен медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и безжалостный для всех, кто знал его, теперь был иным. Там, в глубине глаз, вспыхнуло нечто редкое — тепло, сияние, почти неестественное для этого мрачного человека. Словно сквозь ночь прорвалось первое утро.
— Я скучал… сестрёнка.
Эти слова прозвучали тихо, но в тишине холма они стали громче крика. В них было всё — память, боль, любовь и клятва, которую он несёт уже много лет.
Как всегда — прекрасна. Так, что у него перехватывало дыхание. Темные кудряшки сбивались на лоб, в глазах плясал огонёк, а на губах застыла её вечная полуулыбка — лёгкая, но полная жизни. Как же хотелось дотронуться до неё, заключить в объятия, прижать к себе так крепко, чтобы мир вокруг исчез. Его пальцы дрогнули — предательски, будто сами тянулись к ней. Но он не имел права. Больше никогда. Его удел был один — смотреть.
— Это мне, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Старый, знакомый ритуал, в котором не было нужды в объяснениях. Все цветы мира к её ногам.
— Красивый, — она улыбнулась шире и подошла ближе.
А он молча ловил каждое её движение, боясь, что стоит отвлечься и она исчезнет. Хотелось, чтобы солнце вновь прорезало мрак туч, чтобы скользнуло по его лицу и дало почувствовать не холод пустоты, а вновь тепло её прикосновения. Хотя бы ещё на миг.
— Первый цветок весны, для тебя, — его голос прозвучал мягче, чем он привык. Слова, что он повторял каждый год, с того самого дня, как себя помнил.
С детства он сбегал из дома, бродил до изнеможения, пока не находил этот первый цветок. Получал выговор от матери, наказание от отца, но всё равно приносил — снова и снова. Чтобы положить в её ладони маленький свет, который был лишь слабым подобием её собственной сияющей души.
Почему именно она стала его слабостью? Он никогда не задавал себе этот вопрос. У него были старшие сестры, был сводный брат, но всё решилось в тот миг, когда он впервые заглянул в колыбель. Увидел её личико, её улыбку и маленькие ручки, тянущиеся к нему. Тогда он обхватил её ладошку и поклялся: будет с ней всегда. Защитит. Не позволит коснуться её злу.
Он поклялся.
И не сдержал.
Теперь она смотрела на него всё тем же светлым, открытым взглядом. Любила так же, как и прежде. И это разрывало сильнее любого проклятия. Лучше бы ненавидела. Лучше бы прокляла. Но она всё ещё была светом.
— Теперь ты герцог. У тебя нет времени рвать цветы, — её голос прозвучал ровно, холодно-спокойно, простая истина.
Он уже шагнул к ней, открыл рот, готовый возразить, но её голос пронзил его прежде:
— Время действовать. Если мы хотим изменить этот мир.
Он хотел говорить о другом — о ней, о том, как ему не хватало её рядом все эти годы. Но его девочка не знала покоя. Она звала его туда, где боль превращается в огонь.
— Прости… я… — слова резали горло. Он не умел извиняться. Ни перед кем. Никогда. Только перед ней. Его взгляд упал вниз, как у мальчишки, пойманного на проступке.
— Ты хотел порадовать меня, братик, — сказала она мягче и подошла так близко, будто хотела заглянуть ему в самое сердце. Но чего она хотела там разглядеть? Все давно умерло. Вместе с ней.
— Я успокоюсь лишь тогда, когда такие, как мы, смогут жить, не прячась. Когда наш дар станет благословением, а не проклятием. Когда те, кто причинил нам боль, будут… — её взгляд скользнул к собственной могиле.
И он последовал за этим взглядом. Жгучая ненависть вспыхнула внутри. Расплавилась в жилах и наполнила каждую клетку его тела.
…гнить в земле.
Договорил он про себя, медленно, с хищной уверенностью.
— Я обещал, — сказал он негромко. Но в этих словах было больше решимости, чем в крике тысяч воинов.
— И ты исполнишь, — произнесла она, словно печать, ставя окончательную точку.
Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась его ладони. Он не ощутил её касания кожей — но всем своим существом почувствовал. Почувствовал, что не одинок. Ради таких моментов он был готов сгореть сам. И обратить в пепел весь мир.
Карстен замер. Мир вокруг будто застыл, и только слабый шёпот ребёнка разрезал тишину, возвращая его в реальность.
— Дядя…
Голос был едва слышен, слабый, словно растворённый в воздухе, но Карстен уловил его мгновенно. Он медленно повернулся. Гисберт стоял в двух шагах, слегка съёжившийся, словно понял, что случайно оказался там, куда ему не следовало. Но взгляд… взгляд был уже не детский. Тяжёлый, пытливый, серьёзный, как будто ребёнок понимал больше, чем позволял его возраст.
Их глаза встретились. Два одинаково тёмных, глубинных зрачка, отражающих друг друга. Пауза растянулась. Карстен молча наблюдал за мальчиком, не делая ни шага, не издавая ни звука. Гисберт переводил взгляд на могилу справа и вновь на дядю, что-то обдумывая в своей маленькой головке.
Карстен не мог отвлечься. Он затылком ощущал её присутствие, почти ощутил прикосновение, и этот мир между живым и мёртвым держал его, но теперь сюда вломился реальный, живой ребёнок.
— С кем ты разговаривал? — спросил Гисберт тихо, но с настойчивостью, которой хватило бы взрослому.
Сердце Карстена сжалось. Он не собирался отвечать — слова застряли в горле. Маленькая фигура перед ним стояла неподвижно, изучая его взглядом, тяжёлым и внимательным, слишком взрослым для своих лет. Слишком похожим на…
Гисберт время от времени переводил взгляд сначала за спину Карстена, потом снова на него, словно пытался разгадать, с кем его вечно хмурый и занятой для игр дядя вел свой разговор.
— Какой милый малыш… — прозвучало сзади, и сердце Карстена невольно упало куда-то вниз, будто пробило землю.
— Он так похож на тебя.
Карстен едва обращал внимание на фамильное сходство, да и сейчас оно казалось ему второстепенным. Разве что глаза — единственное, что действительно досталось им обоим от знаменитого деда. И вот они, глубокие, как бездна, блестели и в глазах этого ребёнка.
Но ребёнок не мог ждать ответа вечно. Он сорвался с места и подошёл к надгробию, пальцами скользя по камню, начертал что-то своё — невидимые линии, символы, исследуя холодную поверхность с любопытством, присущим только детям. Карстен наблюдал, не вмешиваясь, следя за каждым движением.
— Он будущий маг, ты же знаешь.
Голос прозвучал снова, шепотом совсем рядом, констатация факта, а не вопрос. Карстен лишь кивнул про себя — если маг, то хорошо.
В этот момент мальчик поднял с земли весенний цветок. Карстен резко поднял руку, почти рявкнув:
— Нет!
Гисберт застыл, широко распахнув свои большие тёмные глаза.
— Положи на место, откуда взял, — произнёс Карстен ровно, безапелляционно. Мальчик подчинился, опустил цветок, и губы его чуть дрогнули — смелость смешалась с испугом.
— Свет тянется к свету, — прозвучало снова, тихо, как будто где-то за пределами воздуха, загадочно и пугающе одновременно.
— Что? — Карстен не успел осознать смысл, взгляд не отрывался от ребенка. Тот почти готов был расплакаться, но держался, опираясь на что-то внутри себя.
— Готов ли ты снова пойти на подобную жертву, чтобы исполнить своё обещание!? — голос сестры пронзил его из пустоты.
Карстен хотел ответить. Хотел обернуться, сказать, что да, что он готов — но её уже не было.
Тишина сомкнулась вокруг, вязкая и глухая. Осталась лишь пустота, в которой ещё мерцал её призрачный голос, едва уловимый, как послевкусие сна.
Он застыл, как тот, которому вырвали опору из-под ног.
Как же ему всегда хотелось удержать это мгновение, зацепиться за него ногтями, зубами, — и никогда не отпускать. Хотелось остановить время рядом с ней, в зыбкой грани между жизнью и смертью, где её образ всегда рядом.
[html] <p style="margin:0 0 0 0px; font-family:'Throne', serif; font-size:12px; font-weight:300; line-height:1.8; letter-spacing:1px; color:#3a4328;">
<br>остаться. навсегда.</p>[/html]
Он бы отдал всё ради этого. Всё, что у него осталось. Но «всё» — слишком скользкое слово. Оно звучит красиво, пока не начинаешь взвешивать, что именно в нём заключено.
На всё ли он готов? На жертву без меры и предела?
Ответ рвался наружу, горел в груди. «Да». Он хотел выкрикнуть его, бросить миру, словно вызов. Зачем думать, если решение давно принято?
Он ведь уже выбрал свою дорогу. Готов пойти на всё. Готов пожертвовать всем.
[html] <p style="margin:0 0 0 0px; font-family:'Throne', serif; font-size:12px; font-weight:300; line-height:1.8; letter-spacing:1px; color:#3a4328;">
<br>всем. <br>
чем угодно. <br>
…кем угодно?</p>[/html]
Эта мысль резанула, как лезвие по живому. Холодно, жёстко, безжалостно. И Карстен впервые за долгое время ощутил, что его собственная решимость даёт трещину. Что даже его клятва, закалённая болью и утратой, может пошатнуться, если в жертву придётся отдать нечто большее, чем самого себя.
Карстен поднял взгляд.
Перед ним стоял Гисберт — живой, настоящий, слишком маленький для того, чтобы понять. Беззащитный ребёнок с глазами-безднами, такими же, как у него самого, смотрел на него в упор, и сердце Карстена дрогнуло.
Он хотел закрыть глаза, вернуться туда, где она была рядом, но не мог. Реальность не отпускала. И теперь вопрос звучал громче, чем когда-либо:
Смог бы он пожертвовать и им, если того потребует его путь?
Карстен медленно подошёл к мальчику и опустился на колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Гисберт смотрел на него глазами, полными невысказанных слёз. В них Карстен увидел всё то, чего не хотел видеть — хрупкость, доверие и готовность разбиться, если он сейчас скажет хоть слово неправильно.
Он положил ладонь ему на плечо, сжал крепко, но не грубо — чтобы тот почувствовал вес, силу, защиту.
Карстен молчал долго, слишком долго, словно сам судил себя за то, что собирался сказать. И всё же наклонился ближе — так, чтобы слова не растворились в воздухе, а врезались в детскую душу каленым железом.
— Слёзы тебя не спасут, — произнёс он низко, глухо, но твёрдо. — Мир никогда не пожалел никого, кто плакал. Запомни это.
Гисберт стиснул губы, не позволяя слезам сорваться, и это упрямое усилие отразилось в глазах Карстена.
— Научись хранить всё внутри. Боль, страх, злость — всё. Прячь их так глубоко, чтобы никто не смог достать. Только тогда они будут твоей силой.
Его голос понизился, стал почти шёпотом, но в этой тишине звучал страшнее любого крика:
— В твоей крови — сила рода и его проклятие. Ты не имеешь права быть слабым. Никогда.
Легкий ветер проскользнул между могил, холодный и пустой, напоминая Карстену о том, что её уже нет рядом. Пустота рядом в этот миг ощущалась острее, чем любой укол.
И следующие слова вырвались из него как пророчество, как ответ на слова сестры, как ответ на свой собственный вопрос:
— Даже если однажды тебе придётся стоять против меня.
Он замолчал, продолжая смотреть в тёмные, слишком взрослые глаза этого ещё совсем маленького ребёнка.
— Запомни то, что я сказал тебе, Гисберт. Навсегда. Ты Драквальд, и у тебя нет права быть слабым. Особенно тогда, когда очень хочется.
Карстен убрал руку с плеча, поднялся, словно отрезая разговор, но слова уже были сказаны — и он знал, что они останутся в мальчике надолго, как шрам, который невозможно стереть.
Выпрямившись, он все ещё ощущал рядом тонкое плечо мальчика и невольно подстроился под его позу. Как будто в этом было что-то естественное — стоять рядом, не говорить лишнего, просто быть. Гисберт уже спокойно проводил ладонью по шершавой поверхности надгробного камня, и в этом простом движении было больше искренности, чем в тысячах речей взрослых.
Памятник молчал, как молчит всякое прошлое, которое уже не изменить. Но в груди Карстена жгло осознание: мальчик чувствует, хоть и не понимает. Чувствует незримую связь со своим родом. Совсем скоро он забудется, снова начнёт бегать и прыгать, как любой ребёнок после выволочки, — но сейчас его маленькие пальцы выводили на камне те же нелепые фигуры, что и ранее, едва подойдя к могиле.
Он так увлёкся своими мыслями, что услышал шаги, когда они были уже совсем рядом. Но Карстен по шагам знал, кто идёт: этот тяжёлый, сосредоточенный ритм был слишком ему узнаваем. Дельмар.
Он не шелохнулся. Продолжил стоять в той же позе, глядя вперёд — то ли на камень, то ли на ребёнка, то ли сквозь них обоих, в то место, куда взгляд не мог дотянуться.
Когда раздался голос брата, Карстен едва заметно поморщился. Резкий, слишком живой звук нарушил тишину, будто ножом рассёк ткань вечного покоя, окутывающего кладбище. До этого он слышал лишь собственный голос, низкий, ровный, как шёпот подземного течения. И вдруг этот резонанс — чужой, грубый, слишком громкий для того, что должно оставаться в тени.
Карстен мог бы повернуть голову, мог бы одарить брата взглядом, от которого у любого перехватило бы дыхание и язык прилип бы к нёбу. Но он не сделал этого. Сдержался. Он не любил разбрасываться силой там, где достаточно молчания.
И всё же слова Дельмара, обращённые к ребёнку, задели его. Не смыслом — памятью. Перед глазами вспыхнуло, как из ниоткуда, то, что он запрятал глубже любых слёз: девочка, слишком живая, слишком свободная, чтобы слушаться — сбежала так же, с улыбкой, с беззаботной лёгкостью. И теперь даже её костей нет в этой холодной и пустой могиле.
Сердце Карстена сжалось, но не от жалости. От ярости. От того, что мир снова и снова отнимает, оставляя только пустоту и пепел. Ради этого он и живёт. Ради этого создал Орден. Ради этого собирает силу, которой прежде никто не обладал. Не для того, чтобы просить — он слишком хорошо знает цену просьбам. Не для того, чтобы договариваться — все договоры в итоге кончаются кровью. Они рождены не для покорности, а для власти.
Он чувствовал это особенно ясно здесь, среди надгробий, где камень был немым напоминанием о их бессилии. Они никогда не будут в безопасности в этом мире, где люди, слепые в своём невежестве, объявляя себя вершиной власти. Каждый день он слышал истории из уст магов — изломанных, покалеченных, сожжённых их же «братьями». Каждый день видел шрамы, оставленные человеческой жестокостью.
И с каждым днём убеждение крепло: только превзойдя всех, только встав во главе, маги смогут вырваться из этого бесконечного круга охоты. Не скрываться, не униженно ждать подачек, а приказывать. Господствовать. Чтобы мир, привыкший ломать их, впервые испугался.
Карстен продолжал молчать, но на его лице проступила тень. Для всех он внешне оставался неизменным, но сам он давно знал: внутри него поселилось нечто большее, чем только хаос.
Голос Дельмара снова раздался. На этот раз он был направлен к нему — тяжёлый, надломленный, пропитанный тревогой, который не понравился Карстену с самого первого звука. В нём звучала не просто весть. Это был удар. Непрошеный, неожиданный, от которого внутри всё невольно замерло, будто тело заранее знало, что за словами последует боль.
Карстен не дрогнул, не спросил, не выдал нетерпения. Только тень на его лице чуть плотнее легла под глазами, и взгляд стал жёстче. Он не любил подобных пауз — когда другие смотрят, словно ожидая от него вспышки или вопроса. Но он давно научился держать себя. Молчание — его оружие. Пусть говорят другие, пусть выкладывают карты сами.
Он сжал пальцы так, что костяшки побелели, но не позволил себе жеста. Только тихо вдохнул, и холодно, почти отчуждённо, произнёс:
— Отведи ребенка его матери.
Вероятно, в этот миг Дельмар решил, что слова обращены к нему. Но нет. Словно отслоившийся от воздуха, справа от Карстена обозначилась фигура. Один из тех, кого по праву называли его тенями. Безмолвный страж, который был здесь всегда — и одновременно никогда. Не просто маг, а призрак, чьё присутствие ощущал лишь сам Карстен.
Не переспросив и не обмолвившись ни звуком, он шагнул вперёд, легко поднял мальчишку на руки и, не торопясь, понёс вниз с холма.
Нужно отдать должное ребёнку — тот не вскрикнул, не заёрзал, не произнёс ни слова. Лишь обернулся через плечо носильщика и смотрел прямо на Карстена. Смотрел тем самым тёмным взглядом, взглядом его самого. Но Карстен этого не видел. Его глаза оставались неподвижно устремлёнными вперёд, в пустоту, в ту точку, что давно уже стала для него вечным фокусом.
А земля между тем темнела. Тени медленно сползали по траве, клубились, переплетались, починяясь своему хозяину. Они сгущались, образуя зыбкий туман, закрывая горизонт, съедая свет. Даже мрамор памятника, что сиял раньше белизной, теперь утонул во мраке.
То была не просто магия, то была тень самого Карстена, отброшенная на мир — и от неё не было укрытия.
Дельмар стоял рядом и молчал. Он видел, как вокруг сгущается мрак, и понимал слишком ясно: слова, которые он ещё не произнёс, могут убить его быстрее любого клинка. Потому что рядом с Карстеном клинки не нужны. Достаточно было одного неверного слова — и тени, гудящие вокруг, ожили бы, превратившись в нечто, что страшнее смерти.
Герцог медлил, но это молчание было хуже грозы. Наконец он развернулся — не головой, не взглядом, а всем корпусом, тяжело, будто отрываясь от чего-то большего, чем просто думы. Он смотрел на брата в упор. Тот самый взгляд, от которого у любого другого колени бы подломились: будто он копался в твоём разуме, перебирал твои мысли, взвешивал каждое колебание сердца.
Карстен не верил словам — не целиком, не сразу. Даже если Дельмар скажет всё, где гарантия, что там нет недосказанности? Не им — кем-то другим. Дельмара же он воспринимал как равного в боли, в судьбе. Их соединяло то, что невозможно искусственно создать: схожие раны, схожая тьма в сердце, одинаковая привычка подниматься снова, когда другие ломались.
Он оторвался от места и медленно приближался к брату, не отводя взгляда, и тени, стелющиеся по земле, густели вместе с каждым его шагом. Остановился так близко, что напряжение стало осязаемым, как тонкая нить, готовая порваться. Давление исходило не от слов, а от самого его присутствия: будто воздух здесь перестал принадлежать живым.
Дельмар знал: это не была только его личная операция. Но связь с ней у него всё равно была — слишком сильная, чтобы отмахнуться. В подобных случаях гонцы часто лишались голов — и не за провал, а за то, что приносили не благую весть.
Миссия в Валонии была спланирована безупречно. Лучшие люди ордена, просчитанный каждый шаг, сеть союзников и покровителей. И всё же… Карстен прекрасно понимал: мир хаотичен. Любая мелочь может разрушить замысел. Один неверный взгляд, случайная искра — и ткань всей операции рвётся, приведя к неожиданному исходу.
Карстен поднял руку, и жест этот был на редкость медленным, будто растянутым во времени. Его ладонь коснулась лица Дельмара — не грубо, наоборот, с той опасной мягкостью, которая всегда тревожит больше удара. Большой палец скользнул по скуле, по щеке — и на миг это выглядело почти человеческим, почти братским, почти… Но в этой мягкости чувствовалась западня: слишком уж она была рассчитанной.
В следующее мгновение пальцы сомкнулись на затылке и рванули на себя. Лбы почти соприкоснулись, дыхания смешались, и теперь всё вокруг словно вымерло. Теневой туман перестал клубиться, навис неподвижной пеленой.
Герцог наклонил голову едва заметно, будто рассматривал каждую дрожь, каждую тень мысли на лице брата. Чтобы ничто не ускользнуло от его внимания.
—Ты держал нити этой операции, — произнёс он наконец, почти шёпотом, и именно это «почти» давило сильнее любого крика.
Короткая пауза.
— Так скажи мне, Дельмар… что же пошло не так?