Не гонись за тенями, что уходят,
Не ищи следов — правды нет.
В глубине сердца твоего простирается поле —
Я буду ждать тебя там.

Он вырывается из сна так, будто его толкнули в грудь. Резко садится, почти вскакивает, хватая воздух рваными вдохами. Сердце колотится в висках - глухо, настойчиво, как будто кто-то стучит изнутри. Кожа липнет к простыням. Холодный пот стекает по лопаткам.

Снова этот сон. Снова этот день.

Пятнадцать лет подряд - одна и та же дата, один и тот же сюжет, меняющийся в мелочах, но непоколебимый в сути. И каждый раз на следующий день он забывает, будто сама Память мира стирает следы. Но утром одиннадцатого ноября всё возвращается, как нож, найденный на том же месте, где его оставили.

Он дышит тяжело, упираясь ладонями в матрас, пытаясь удержаться в этой реальности. Глаза то закрываются, то распахиваются снова и он никак не может понять, не застрял ли там, на мосту, в сыром ветре Абердина, где собственные шаги отдаются эхом под ребрами…

Темнота вокруг почти такая же. Но нет ни сырости, ни ветра, ни той пустоты, которая звенела в ушах, будто мир сам задержал дыхание. Здесь тишина другая - густая, искусственная, а не та, предсмертная.

От одной только мысли об этом мурашки пробегают по спине. Он стискивает глаза, мотает головой, пытаясь вытряхнуть остатки сна.

Нужно проснуться. Проснуться. Проснуться.

Он резко открывает глаза и контуры комнаты наконец собираются, выстраиваются в знакомые линии: окно, комод, шторы, распущенные после позднего вечера. Его спальня. Его жизнь. Его утро.

Плечи опускаются так, словно кто-то снял с них мешок с камнями. Леод валится на спину и выдыхает, позволяя телу размякнуть в матрасе.

— Чёртов кошмар, — выдыхает он сквозь зубы.

Ладони с силой ударяют по матрасу - раз, другой, третий. Злость тупая, бессильная, почти детская. Пятнадцать лет одно и то же. Пятнадцать лет какого-то издевательства. Что это? Предупреждение? Намёк? Вмешательство Памяти Мира?

Он вспоминает, как раньше боялся, что это видение будущего — что он видит самого себя, старшего, сломленного, стоящего на том мосту. Но этого с ним не случится. Он не похож на того, кто хочет расстаться с жизнью. Его жизнь только разворачивается, только входит во вкус.

И всё же от этой мысли что-то внутри проваливается.

Он отворачивает голову, словно ищет что-то, за что можно зацепиться, чтобы уйти от мысли и вернуться в реальность. Взгляд останавливается на прикроватной тумбе рядом — на ней лежат часы. Его гримуар. Последний след Фергуса Гордона, родного дяди, который когда-то сделал свой последний шаг по мокрым каменным плитам моста.

Ему тоже было двадцать пять.

По коже вновь пробегает дрожь - неприятная, цепкая. Леод стискивает зубы.

Он не Фергус.

Он — нет.

Он… нет.

Это просто сон. И стоит солнцу подняться — всё растворится, как всегда.

Но не растворилось.

Ни через час.

Ни через пять.

Ни к полудню.

И впервые за пятнадцать лет он помнил все.

Весь день он прокручивал сон в голове, почти неосознанно. За завтраком, при первых поздравлениях от родственников и друзей, среди разговоров о деталях предстоящей вечеринки. Хотя, правильнее было бы назвать это не праздником, а званым вечером в кругу шишек ковена. Раньше этот день можно было провести по-своему, с лёгкостью и хаосом, но теперь он обязан был играть роль наследника. Женат, вторая ступень к вершине, первую он уже занял — пару лет назад, после университета, погрузившись в семейный бизнес. К двадцати пяти он мог прощаться с вольной жизнью, превращаясь в того, кем ожидали его видеть окружающие.

Сейчас он стоял перед зеркалом, безупречно одетый, и затягивал ремешок часов на запястье. В ближайшие часы ему предстоит улыбаться, принимать поздравления, произносить слова благодарности. Всё это он мог делать легко и одновременно с каждой улыбкой чувствовать пустоту. Больше и больше. Сегодня особенно остро.

Он часто не понимал, что ему действительно нравится. Быть частью мира богатых и влиятельных, вершить судьбы других, писать правила — да, это интриговало. Но в другой момент ему хотелось быть обычным парнем, который сейчас собирался бы в паб с друзьями, пьянеть, петь старые хиты на всю улицу и не думать о наследии, о ритуалах, о ковене. И снова отголоски сна настигают его. Он трясет головой, глубоко вдыхает, пытаясь выжать из себя остатки кошмара.

Выходя на приём по случаю дня рождения, он первым замечает свою дрожащую супругу, с которой после свадьбы чуть более месяца назад виделся лишь за семейными трапезами. Их брак был фарсом, режиссированным семьями, и этот факт его совершенно не волновал. Сегодня, как всегда, он просто сыграет свою часть роли. Когда станет возможным, когда он встанет на ноги, они смогут перестать быть фигурами на шахматной доске ковена. Пока же — маска, улыбка, движения по сценарию, написанному задолго до его рождения.

— Поздравляю, — услышал он уверенный, бархатистый голос. Киан подошёл как раз тогда, когда основная масса гостей уже разошлась по залу. Леод вспомнил, что тот первым написал ему сегодня, но он так и не ответил на полуночное сообщение, просто завалился спать без задних ног и ограничился сухим "спасибо".

Киан был одновременно наставником и, возможно, другом — старше, мудрее, спокойнее. Он когда-то дружил с дядей Леода, которого тот обожал, и теперь помогал во всём: в бизнесе, роли в ковене и даже в мелочах, которые с отцом было сложно обсудить. В отличие от него, отец всегда оставался далёким и холодным.

И всё же, встречаясь взглядом с Кианом, Леод ощущал странное напряжение, которое никак не удавалось объяснить. Однажды он даже спросил прямо, в чём дело, на что Киан лишь усмехнулся: "Ты слишком похож на него".

Другие гости начали подступать, теснить его, отрывая от Киана, но тот, не прерывая речи, положил руку Леоду на предплечье и наклонился, чтобы проговорить последние слова почти на ухо:

— Двадцать пять лет — отличный возраст. Возраст, когда всё ещё можно выбрать верный путь… и не повторить чужие ошибки.

Леод кивнул, пожал руку и отошёл, чтобы уделить внимание другим гостям. Но слова Киана не отпускали его, будто за ними пряталась тайная угроза или совет, который он должен был услышать. Раньше он никогда не замечал в нём такого и это оставляло странное ощущение. За вечер он несколько раз ловил взгляд наставника и каждый раз находил его - пристальный, внимательный, будто отмечающий каждое его движение. От этого по позвоночнику проходил знакомый холодок, тот самый, что проснулся в нём вместе с утренним кошмаром.

К концу вечера стало невыносимо. Комната душила, костюм тянул плечи, а ремешок часов, его личного гримуара, казался раскалённым — будто прожигая кожу под ним. Леод поправлял его снова и снова, пока разум не начал ломаться от напряжения.

Не дожидаясь, пока гости покинут замок, он накинул пальто и вышел на улицу. Ночной воздух хлестнул по лицу, холод был резким, но живым — именно таким, чтобы вернуть контроль над собственными мыслями. Замок остался позади, с его блеском, фальшивыми улыбками и невозможностью дышать. Впереди была ночь, свободная и пустая, где можно было быть самим собой, хотя бы на несколько часов.

Так ему казалось.

Луна светила сегодня необычно ярко - как будто зависла слишком низко, слишком близко, и от её холодного сияния нельзя было отвести взгляд. Леод поймал себя на том, что уже несколько минут идёт по дорожке парка, почти не глядя под ноги, только вверх, туда, где бледный диск всплывал среди рваных облаков, будто наблюдая за ним. С такси он не торопился: вызвал и продолжил идти, позволяя себе эти лишние минуты тишины.

Замок Мидмар, где проходил приём, был домом его семьи. Но его домом - никогда. Или, возможно, ещё не был. Сегодня особенно остро чувствовалась эта разница: стены, в которых он вырос, казались чужими, слишком наполненными голосами, ожиданиями, взглядами. После свадьбы ему пришлось туда вернуться - в роли наследника, супруга, будущей опоры ковена. Это было логично, правильно, предсказуемо. Он был к этому готов. Почти всегда.

Но не сегодня.

Сегодня он хотел тишины, пространства, возможности просто быть собой - без навязанных ожиданий. Его настоящим убежищем всегда оставались апартаменты возле университета. Не свои - подаренные, конечно, как всё в его жизни. Но там было проще дышать. Там, среди стекла, света и ровного гула города, он мог быть просто Леодом, а не продолжением чьей-то фамилии.

Фары подъехавшей машины мягко прорезали ночной воздух. Он увидел их краем глаза, но почему-то не ускорил шаг. С появлением холода в груди будто что-то развязалось - узел, который тянулся с утра. Голова прояснилась. О сне он вспомнил лишь как о чём-то далёком, чужом.

Автомобиль легко мчалась сквозь темноту - от пригорода к сердцу ночного Абердина. В будний день дороги после одиннадцати почти пусты; редкие огни встречных фар скользили по салону и исчезали в зеркале, словно обрывки мыслей. Леод сидел, уткнувшись взглядом в окно, и впервые за весь день ощутил почти умиротворение. Ни прошлого. Ни будущего. Только свет луны, который отражался в мокром асфальте, словно за ним наблюдали сразу два ночных небосвода.

— Сэр… сэр, вы слышите? Мы приехали.

Он вздрогнул, едва заметно - будто вынырнув из воды. Повернулся к водителю, кивнул, пробормотал короткое «спасибо» и вышел из машины. Ноябрьский воздух ударил в лицо влажным холодом, знакомым, домашним - таким, от которого не скрыться в любом уголке Шотландии.

Его апартаменты были в нескольких шагах. Всего несколько. Пара минут - и он окажется внутри, где его ждала нетронутая бутылка скотча, купленная, кажется, ещё с месяц назад. Выпьет. Упадёт в постель. Провалится в сон - на этот раз, хотелось верить, без мостов, без сырого ветра, без голоса, которого не должно существовать. Всё было уже решено.

Он сделал шаг.

И ещё один.

И третий — почти на автомате.

Но что-то в нём остановилось раньше, чем остановились ноги. Он замер — посреди тротуара, среди легчайшего шороха ветра, среди городской пустоты, в которой жил только его собственный пульс.

Тишина стала вдруг плотной, ощутимой - будто мир задержал дыхание.

Леод медленно разворачивается, спиной к дому и свету у входа, устремляя взгляд туда, где улица теряется в глубине ночи.

Дорога, на которую он не собирался. Дорога, которая почему-то позвала.

И он откликнулся.

Зябко.

Он поднимает воротник пальто, руками придерживая его, закрываясь от ветра. Меняет руки местами - то накрывая одну другой, то пряча пальцы в кулаки, пытаясь согреть их по очереди. Голова тоже мёрзнет, но прикрыть её нечем: шапок он не носит, шарфы забывает, да и редко ходит пешком. Обычно - машина, личная или такси.

В парке замка холода почти не чувствовалось - там было тихо, укрыто, словно тепло держалось между деревьями. А здесь, на городской улице, ветер будто добрался до самых костей. Хотя идти он начал всего пару минут назад… или дольше? Сейчас он не верил собственным ощущениям - сегодня мозг отчётливо играл с ним в странные игры.

Но он решил поддаться. Просто идти туда, куда звало его - что? Сон? Шестое чувство? Память мира?

Смешно. Он мог бы согреть себя магией - простая бытовая техника, с которой справился бы даже подросток из ковена. Никто бы и не заметил. Но… он не мог заставить себя сделать это. Он выбрал идти дальше так, как есть. Оставить тепло позади. Дойти туда, куда тянет, чтобы, возможно, наконец поставить точку. Может, тогда и кошмары прекратятся.

Он узнал эту дорогу сразу, как только ступил на неё. Именно та самая - из сна. Или не сна? Та, по которой он шёл к концу… или кто-то шёл вместо него.

Сегодня погода была мягче. Не было резкого мокрого снега, ледяных иголок в лицо. Всё выглядело спокойнее, почти красиво. Даже прохожие попадались иногда: кто-то, вышедший из паба, смеялся, надевал куртку на ходу; кто-то выгуливал собаку, бросая короткие взгляды на одинокого прохожего. Обычный будний вечер. Все делают привычные вещи. Все идут туда, куда понятно.

Только он один - туда, куда не понимает сам.

Нет… он предполагал, куда ведёт дорога. Просто не знал, зачем. Он поддался внутреннему голосу - или порыву - вместо того, чтобы сейчас сидеть в тепле, закинув ноги на журнальный столик, потягивая скотч и разглядывая огни за окном. Может, он даже уснул бы на месте. Хотя вряд ли - он почти никогда не засыпал вне кровати, даже мертвецки пьяным. А допивался до такого он крайне редко.

Пару раз по пути его буквально тянуло развернуться, сорваться и бежать обратно под крышу, к свету, к дому. Но любопытство - или то, что пришло вместо него - было сильнее.

И вот сквозь темень ночи проступили очертания моста. Во снах после этого момента всё становилось размытым, фрагментированным - теперь он делал первые шаги, воссоздавая картину заново, каждую деталь. Леод остановился на краю, присмотрелся, прищурившись, будто пытаясь разглядеть кого-то там, на мосту. Но никого не было. Ни героя сна, ни кого бы то ни было - пустота, только холодный свет тусклых фонарей отражался в мокром граните.

Он медленно оглянулся по сторонам, почти рефлекторно, проверяя, не следит ли кто-то за ним. Затем осторожно сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Шаги стали смелее, когда он продвигался к центру: с каждым движением он отпускал напряжение, словно ослаблял невидимые оковы, которые держали его с начала пути. Руки сами опустились в карманы, плечи распрямились. Со стороны он уже казался обычным прохожим, неспешно прогуливающимся перед сном. И чем дальше он продвигался к центру, тем легче становилось внутри: холодный воздух переставал быть врагом, а ночь — ловушкой.

Он достиг середины моста и замедлил шаг, поворачивая корпус к ограждению. Днём отсюда открывается потрясающий вид, но сейчас почти ничего не видно - лишь редкие огни вдали, силуэты домов и улиц. В лунном свете и под светом фонарей мост просматривается ясно, но за ним - непроглядная темнота. Он точно знал одно: внизу есть вода. Холодная, тихая, и только от одной мысли о ней по спине пробегают мурашки.

Интересно, видно ли лунное отражение в этих тёмных водах?

Глупый вопрос, глупый интерес, но его тянет к краю. Он прижимается к каменной кладке, пытаясь заглянуть вниз, но тьма поглощает всё. Он поднимает голову, взгляд цепляется за луну - она не под тем углом. Нужно ближе. Нужно заглянуть глубже.

Он ставит ногу на выступ, делает это без страха, без мысли о том, насколько абсурдно это выглядит. Баланс почти полностью держится на одной ноге, вторую он держит на весу, корпус напряжён, но разум удивительно спокоен. И тогда он видит это: лунное отражение в воде. Оно завораживает и манит.

Но он видит в отражении не только луну - в её холодном свете он замечает лицо. Сначала это пугает, но страх быстро сменяется странным, почти жгучим любопытством. Лицо смотрит на него прямо, не отрывая взгляда: глаза грустны, губы сжаты в тонкую линию. Странно, но он не называет его своим. Оно кажется чужим и в то же время знакомым, словно это кто-то другой, но точь-в-точь как он.

Леоду не страшно. Наоборот, хочется рассмотреть ближе, понять — кто это. Тот, кого он видел во сне? Возможно. Может, если он разгадает эту загадку, кошмары наконец отпустят его, и он сможет вздохнуть полной грудью, жить без тяжести, которая лежит на нём вот уже пятнадцать лет.

Он наклоняется сильнее, почти опрокидывается с моста, но осознаёт это лишь на периферии сознания. Всё его существо тянется к отражению, к тому образу, что смотрит на него его же глазами. И вдруг он замечает: отражение не приближается, а удаляется, стремительно, почти молниеносно. В этот же момент он ощущает захват вокруг своей талии.

Он раскрывает рот, будто хочет что-то сказать, но изо рта выходит лишь рваный выдох. Ноги вновь касаются каменной брусчатки моста, но сначала не слушаются, не хотят держать равновесие. Он хватается за что-то (кого-то), чтобы устоять, и чувствует тяжесть на себе - будто кто-то рядом тоже использует его в качестве опоры.

Тогда он впервые слышит чей-то голос. Но слова не складываются в привычную фразу, звучат словно сквозь толщу воды, их почти невозможно разобрать: "зачем… только…". Леод зажмуривает глаза, пытаясь прийти в себя, и в зрачках начинают плясать искорки света. Когда он открывает их и вдыхает холодный, резкий воздух, сознание словно проясняется, а выдох выходит громко, почти освобождающе.

И только тогда до него доходит: только что кто-то буквально стащил его с края моста. Внутри вспыхивают эмоции, сменяя друг друга с удивительной скоростью - сначала ошеломление, потом вспышка гнева, затем растерянность. На долю секунды он просто стоит, чувствуя, как холод вновь пробирается под воротник.

Леод поворачивает лицо - и видит его. "Спасителя", чье лицо отражает то же непонимание, что и у него самого, а может даже более сильное. Ведь его рот выдает странное, совершенно неуместное слово: "Фея".

Ночь. Мост. Двое стоят почти вплотную, ближе, чем положено незнакомцам, и не отрывают взглядов друг от друга. Тишина давит, будто что-то натянуто между ними, и никто не решается сделать первый рывок.

Проходит не меньше минуты, прежде чем Леод, словно вынырнув из чужого сна, резко отступает назад. Слишком резко. Нога соскальзывает по влажному камню - он едва не теряет равновесие, тихо выдыхает сквозь зубы ругательство, больше раздражённое, чем испуганное. Но хватка возвращается быстро: тело слушается, плечи расправляются, подбородок привычно поднимается. А мысли… мысли пока всё ещё в хаосе. Но хотя бы вид у него снова лорда, а не того, кто со стороны выглядел будто собирался шагнуть вниз.

И вот, восстановив опору, он наконец всматривается в того, кто стащил его.

Мужчина средних лет, но выглядел так, будто время и заботы оставили на нём все свои следы сразу. Волосы взъерошены, борода и щетина торчат во все стороны, словно он только что выбрался из ночного приюта под открытым небом. Одежда на нём мешковатая, грязная, с тёмными разводами, природу которых сложно определить при этом свете. Лицо тоже чем-то перепачкано — похоже на кровь. И от него исходил такой запах алкоголя, что даже ледяной ветер моста не мог его развеять.

Вот как, значит, выглядят герои.

Леод невольно дернул уголком губ — почти усмешка. Разум, кажется, действительно возвращался. Теперь хотя бы понятно, почему тот выдал такое нелепое слово. На его фоне Леод действительно мог показаться… феей. Или чем-то вроде того.

Нужно было что-то сказать, и, вероятно, первому это придётся сделать Леоду. Лицо мужчины напротив было поистине ошеломлённым — словно он увидел призрака. Неужели протрезвел и понял, что совершил глупость? Не собирался он никуда прыгать… точно не собирался.

— Послушайте, — начал Леод, кашлянув и прочистив горло. Звук собственного голоса резал уши, сухой и ссадящий - его тело ещё не привыкло говорить вслух.

— То, что вы… видели… — слова застревали у него в горле, ломались, спотыкаясь о нервы и холод ночи.

— Точнее, то, что вам показалось… с пропоя, — последнее он добавил уже про себя.

Почему голос дрожал, почему слова никак не ложились на язык, и нужно ли вообще объяснение этому человеку? Но Леод был воспитан так, что даже с сомнительными личностями следует держать форму.

— В общем… это не то, о чём вы подумали, — выдавил он немного резче, чем хотел, и тут же заметил, как раздражение проскользнуло в голос. — Я просто хотел посмотреть…

Куда? На луну? На собственное отражение в воде? Глупо, абсурдно — но другого объяснения у него не было. Сейчас точно.

— Я просто смотрел вниз. Не собирался прыгать… или что вы там подумали.

Он замолчал. А с чего, собственно, он должен что-то объяснять?

Почему-то раздражение подступало к горлу, хотя этот человек напротив ни в чем не виноват. Наоборот — он спасал ему жизнь. Леод глубоко вдохнул холодный воздух, выдохнул, и взгляд его бессистемно скользил по мосту, ища опору, поддержку, хоть какой-то знак, что не сходит с ума.

— Но я признателен вам за участие, — наконец произнес тихо, но чётко. — У вас быстрая реакция… и тихие шаги.

Слова вылетели почти случайно, но он действительно не слышал, как тот подходил. Не слышал, говорил ли он что-то до того, как стащил его вниз.

Леод хотел забыть всё, что случилось. Возможно, он подумает об этом завтра. А может - никогда.

Снова пауза. Они стояли друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и их взгляды продолжали сталкиваться. Странно, но теперь Леод видел в глазах незнакомца не только шок. Там мелькали другие эмоции — непонятные, чуждые ситуации. Боль. Печаль. И где-то глубоко, в отражении лунного диска, он разглядел своё собственное лицо — и вместе с ним проблеснула надежда.

Только сейчас он осознал, что мужчина так и не произнёс ни слова после того… странного.

— С вами всё в порядке?

Он сам не понимал, почему произнёс эти слова. И ещё меньше понимал, почему инстинкт подвёл руку к его запястью, словно тело действовало быстрее разума, вытягиваясь вперёд и касаясь его кожи так осторожно, будто отмечая тепло и само присутствие человека напротив.

Прикосновение.

Такое тихое, почти неощутимое, но мгновенно обрывающее воздух в груди. Леод опускает взгляд на свою руку, на то место, где его пальцы касаются чужого запястья, и вдруг улавливает в этом движении странную знакомость. Не мысль — рефлекс. Как будто тело вспомнило раньше, чем память.

Откуда?

Он точно не знает этого мужчину. И всё же внутри что-то отзывается: тёплым толчком, лёгким провалом в груди. Такое чувство бывает только в одном случае — когда ты уже сжимал это запястье. Был рядом с этим теплом. Но когда? Когда он позволял этому человеку настолько близко подбираться…?

Он не успевает сформулировать ни один из вопросов.

Мужчина, напротив, делает неожиданное и, что хуже, Леод не отстраняется. Позволяет. Принимает. Словно так и должно быть.

Чужая ладонь мягко разворачивает его руку, пальцы нащупывают привычный изгиб между костяшками, и в следующую секунду их руки сплетаются. Крепко, уверенно, будто давно знающие, как надо.

Леод смотрит на их переплетённые пальцы и в животе холодно вздрагивает. Это не просто касание. Это… возвращение. Воспоминание, которое он не помнит.

"Почему так знакомо?"

Он проводит подушечками пальцев по тыльной стороне чужой ладони — медленно, осторожно, как будто подтверждая собственную догадку. И в этот миг его накрывает вспышкой: сон. Прогулка. Лавочка. Чьи-то руки, крепко сплетённые с его.

Он не видел тогда лица. Только эти пальцы, сжимающие его.

Точно такие же.

Леод резко поднимает взгляд и упирается в глаза незнакомца. Тёплые. Удивительно мягкие. Слишком родные, чтобы быть впервые увиденными.

Такие же, как у…

Он приходит в себя только тогда, когда тот резко отдёргивает руку.

Словно пелена спадает: воздух возвращается в грудь, звук в уши. Леод чуть трясёт головой, будто стряхивает остатки сна, и смотрит вниз, на свою ладонь. Открытую. Пустую.

Как будто её только что лишили чего-то важного.

"Какого чёрта…" — мысль вспыхивает раздражённо, сухо. Он резко сжимает ладонь в кулак, проверяя её на реальность, разжимает — будто убеждаясь, что она снова под его контролем, и торопливо прячет в карман пальто.

Слишком торопливо. Как будто сделал ею что-то запретное. Как будто она выдала то, что он сам о себе знать не должен.

Он поднимает взгляд. Незнакомец уже успел отойти — шатаясь, запинаясь, пытаясь выговорить какие-то извинения, смысл которых растворяется в холодном воздухе.

Но Леоду сейчас не до слов. Он всё ещё в шоке — не от чужих действий, а от своих. От того, как легко позволил. Как будто это было... правильно.

Он заставляет себя дышать. Убеждает, что всё это — стресс, холод, бессонная ночь. И что его мозг, больной от переутомления, дорисовал то, чего не было.

Но именно этот "больной" мозг неожиданно цепляется за обрывок фразы:
…луна… разыгрывает…

Леод поднимает взгляд к небу. Луна по-прежнему — яркая, спокойная, обычная. Но в его мире "обычная" луна не показатель. Возможно, он что-то упустил о сегодняшнем дне. Возможно, сегодня тот самый день, когда Память Мира подбирается ближе к коже, чем собственные мысли. Лилит. Когда его дар становится особенно чувствительным и особенно предательским.

И тогда это не он сходит с ума. Это магия — тонкая, тёмная, лишённая морали, ищет в нём слабое место. Испытывает. Сдвигает. Показывает то, что он так долго старался не вспоминать.

Но мысли о магии обрываются так же резко, как хрупкая нитка — чужим всхлипом. Звук вытягивает его обратно в реальность, заставляя вскинуть взгляд. На лице мужчины что-то блеснуло — отражение фонаря или влажный след … слеза? Леод не сразу понимает, что чувствует. Жалость? Нет. Скорее странное, сухое недоумение, которое быстро перетекает в холодное, привычное раздражение.

Перед ним ведь обычный пьяница - измятый, потерянный, трясущийся. Он трёт лицо ладонями, будто пытаясь стереть с себя свою жизнь, шипит что-то бессвязное, и Леод почти физически ощущает, как его собственная гримаса становится резче.

Дьявол. А он всего минуту назад позволил себе… что? Поверить в бред? Воспоминание, которое не принадлежит реальности?

Мужчина снова всхлипывает, и Леод отворачивается на мгновение, будто от неприятного запаха. Он заставляет себя сосредоточиться на самом простом, почти бытовом: на факте, который действительно объединяет их обоих.

11 ноября — отвратительный день.

Да, в этом они едины. Но, возможно, он уже закончен.

Леод скользит взглядом на часы, на стрелки, которые едва различимы в слабом свете. Минуты перешагнули через полночь. И наконец он выдыхает — тихо, будто после долгого задержанного вдоха.

Прошел. Этот паршивый день позади. Кошмары позади. Скоро он будет дома. В тепле. В тишине. В своей постели, где можно хотя бы притвориться, что всё под контролем.

Остаётся только одно: уйти отсюда. Быстро. Пока ночной холод не вытащил из него ещё что-нибудь лишнее.

Леод уже собирался развернуться и уйти, когда краем уха уловил тихие слова — шёпот, доносящийся от незнакомца, почти себе под нос. Сначала они казались пустыми, бессмысленными, но что-то внутри щёлкнуло, защемило, потянуло к вниманию.

Похож… на кого? На кого он может быть похож из тех, кого этот человек когда-либо встречал? В голове мгновенно всплывают лица, словно бы кадры из старых фильмов, но логика рвётся — зачем вообще задумываться о бреде пьяного прохожего?

Мужчина делает первый ход. Словно угадав мысль Леода, подтверждает догадку — бред, алкоголь, пустые слова. И всё могло бы закончиться этим, но нет.

Снова — прикосновение. И в этот момент он понимает — ну да, очевидно, что что-то в его мозгу отмерзло. Иначе как объяснить, что он стоит тут как идиот и позволяет чужой руке оставаться на своем плече?

Благо, изрядно подвыпивший незнакомец не задержался. Его рука соскользнула с плеча, а сам он, бормоча что-то о поминках какой-то феи, пошатываясь, растворился в ночи — в сторону, противоположную нужной Леоду. Казалось бы, можно было просто развернуться и уйти, но Леод стоял, глядя на его спину, пока она окончательно не скрылась в темноте. Странная встреча. Странная ситуация. Странный разговор.

И всё же внутри всё ещё живо то чувство… узнавания. Знать его он не мог. С ним таких, как он, не пересекалось. Разные миры. Разные жизни. Разные судьбы.

— Не хотел бы я быть твоей феей, — неожиданно вылетело вслух. Сам не понимая, зачем произнес. — Похоже, они плохо заканчивают.

Он хмыкает, всё ещё наблюдая темноту, куда скрылся пьяный незнакомец. Голова качается, словно отгоняя остатки странного напряжения. И только тогда он разворачивается и идёт в противоположную сторону. Ветер больше не бьёт в лицо — лёгкое облегчение, и шаги становятся быстрее, увереннее.

До дома добрался быстро, будто не шел, а летел. Скинул обувь и пальто прямо в прихожей, не удосужившись даже повесить, и рухнул на диван. Просто перевести дух. Просто согреться. Просто отпустить день. Уснуть здесь, на диване, одно из редких исключений. Спокойно. Без снов. Лишь раз он пошевелился и тихо, почти шёпотом, произнёс себе под нос:

— Babe

Пасмурно.

Утро, когда город будто выцвел. Леод стоит у панорамного окна, держит в руках горячую кружку — согревающий вес единственное, что приятно ощущать после ночи, проведённой не там, где следовало. Второй рукой он медленно разминает затёкшую шею — мышцы отзываются тупой болью. Он позволил себе глупость — уснуть на диване, и не мог понять, почему это произошло.

За стеклом Абердин тянется мрачным, влажным полотном: мокрый камень, свинцовое небо, жильцы, торопливо шагающие по тротуарам. Родной город, который он знает до микротрещин в фасадах, сегодня выглядит особенно усталым. Почти честным.

Воспоминание о ночи на мосту всплывает неожиданно — не ярко, а как помеха в эфире. Чужое дыхание слишком близко, пальцы на его плече, слова, сказанные в тумане. Это ощущается так же же неправдоподобно, как плохой сон, который в реальности не мог случиться… но случился?

Он сглатывает, делая глоток кофе, и решает — сегодня об этом думать не стоит. Вчерашний день и без того был из тех, что лучше оставить за закрытой дверью памяти.

Леод уже принял душ, сменил влажный запах ночи на холодный аромат своего одеколона, оделся — строго, аккуратно, как всегда. Костюм, который будто собирал его по частям, возвращая привычную форму: наследник Гордонов, корпоративный солиситор, которому доверяют сделки уровня, где ошибки стоят фамилии.

Сегодня всё должно пройти без сучка: подписание контракта, сделка, над которой он трудился месяцами. Чёткий, предсказуемый день. Но телефон на столике вибрирует уже в который раз, и его по-хорошему стоило бы взять с первой же вспышки экрана.

Он не берёт.

Жужжание сменяется паузой и снова. Ритмично, настойчиво, раздражающе знакомо. Леод завязывает галстук слишком резким движением, почти дёргая узел, будто это поможет избавиться от назойливого ощущения, что мир снова пытается что-то от него добиться.

Киан. Конечно, кто же ещё.

Он не может объяснить, откуда в нём это странное раздражение — оно пришло внезапно, как утренний туман над рекой: плотный, неприятный, липкий. Может, потому что вчерашний день оставил какой-то след, который он отказывается признавать.

А может, дело в самом Киане.

Обычно он воспринимал его амбиции как рабочую необходимость, иногда — как игру, редко — как угрозу. Но сегодня…

Сегодня любое его "где ты?" или "нам нужно обсудить финальные правки" бьёт по нервам так, будто кто-то царапает стекло изнутри.

Он подходит к столику, берёт телефон, смотрит на экран. Список непрочитанных сообщений тянется вниз; пропущенные вызовы — один за другим. Надо бы ответить. Пара слов. Хотя бы формальное "буду через тридцать минут".

Но он лишь спокойно гасит экран, складывает телефон в карман пальто и выходит из апартаментов. В коридоре тишина, ровные шаги отдаются глухо, и раздражение чуть отступает — так ему кажется.

Где-то глубоко, под костюмной выправкой и ледяной собранностью, что-то царапается. Но Леод привык жить, не слушая то, что мешает делу. Сегодня не станет исключением.

Он, конечно, погорячился, когда подумал, что до офиса доберётся "быстро". Теперь, спустя полчаса, он всё ещё стоит в пробке, которая будто приросла к дороге. Обычно путь занимал четверть часа, максимум — двадцать минут, но сегодня, во вторник, кажется, весь город решил выехать одновременно.

Странно, но его это как будто не тревожит. Машина тихо урчит, в салоне тепло, стекло чуть запотело от дыхания, и он в какой-то момент ловит себя на редком ощущении: ему некуда торопиться. Или, возможно, он просто не чувствует смысла торопиться.

Но когда машины наконец трогаются вперёд, он переключается на реальность. И вот — среди привычной серости появляется здание. Старинное, массивное, выверенное в каждой детали. Один из символов семьи Гордон. Его семья владеет им уже больше века — и не только им: целая цепочка собственности, влияния, контрактов, старых соглашений. Наследие, которое больше похоже на каркас, в который он вставлен, нравится ему это или нет.

Пока он разглядывает фасад, следит за тем, как по тротуару проходят люди — кто-то спешит, кто-то прикрывает зонт от мороси, кто-то задумчиво листает телефон, — он почти пропускает момент, когда его собственная машина снова останавливается.

Он недовольно выдыхает и выглядывает в окно, пытаясь разглядеть, что мешает движению. Сквозь ряды стоящих автомобилей он замечает охранника их парковки: тот отчаянно машет руками, пытаясь объяснить что-то водителю впереди. Судя по жестам, кто-то умудрился перекрыть въезд, припарковав машину практически поперёк.

Прекрасно.

Идеальный финальный штрих к его "спокойному утру".

Леод с шумным, почти демонстративным выдохом откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза.

Если подумать, подписание контракта — процесс важный, да. Но не настолько, чтобы ради него сходить с ума в утренней пробке. Гармония с собой сейчас куда дороже. Он себе это повторяет и почти верит.

Он делает глубокий вдох. Второй. Третий.

Телефон снова вибрирует, упрямо, настойчиво, как будто знает, что он пытается от него спрятаться. А в следующую секунду позади кто-то закладывает гудок так яростно, будто машина Леода лично разрушила его жизнь.

Он не реагирует. Не двигается. Даже не открывает глаза. Он делает вид, что его это абсолютно не касается. Ни капли. Ни на йоту. Пусть весь Абердин орёт — это не его проблема.

Он начинает считать.

Спокойно, размеренно, как учили в детстве, когда становилось непосильно терпеть боль и одиночество, сжимая себя внутри.

Одна овца. Вторая. Третья.

Где-то позади продолжают сигналить.

Двадцать семь.

Телефон вновь вибрирует.

Пятьдесят одна. Пятьдесят вторая.

Чей-то клаксон протяжно рвёт утренний воздух, как ножом.

Семьдесят три.

Он уже чувствует, как по затылку поднимается знакомое напряжение — то самое, которое он обычно держит железной хваткой.

Восемьдесят девять. Девяносто.

Странно, но он умудряется оставаться неподвижным. Внутри — рыжий, усталый огонь раздражения, но снаружи он всё такой же собранный, солидный мистер Гордон, наследник семьи, представитель Гордонов в контракте, корпоративный солиситор, который привык выдерживать лицо перед куда более серьёзными раздражителями, чем пробки.

Но на сотой овце — что-то внутри тихо, чётко трескается.

Не громко. Не истерично. А так, как лопается тонкая нитка, державшая груз чуть дольше, чем могла.

Он открывает глаза.

И в эти несколько секунд выражение его лица меняется — не сильно, но достаточно, чтобы стало ясно: терпение закончилось.

Закончилось так же внезапно, как и началось этим утром.

Он резко распахивает дверь — так, будто та сама виновата. Воздух ударяет в лицо ледяным влажным порывом, пахнущим асфальтом, выхлопом и ноябрём. От перемены температуры на секунду темнеет в глазах, но это только подстёгивает: тело выбирает движение, а не паузу.

Пара быстрых шагов и он оказывается у машины, что стоит позади, где водитель слишком самоуверенно устроился за рулём. Леод с силой хлопает ладонью по капоту. Не жест, а предупреждение. Чёткое, громкое, понятное без слов. Из той категории, после которых обычно никто не спрашивает "что такое?".

Он даже не проверяет, понял ли тот намёк — просто разворачивается и идёт к эпицентру событий, оставляя дверь машины распахнутой.

И чем ближе он подходит, тем яснее становится картина.

Консервная ржавая банка.

Иначе не назвать. Машина, которой здесь точно не место — словно сбежавшая с металлоприёмника, решившая закончить свои дни прямо на въезде на парковку Гордонов.

Охранник — один, всего один? — стоит за спиной водителя этой рухляди и делает что-то невероятное: пытается его… подбодрить?

— Давай-давай, ещё немного толкни… оно сейчас заведётся… — бубнит он, будто мотивирует старого коня подняться с колен.

Леод останавливается в трёх шагах от этой сцены. Ладонь ложится в карман пальто — чтобы не сделать чего-нибудь, что потом придётся улаживать юридически.

Где остальная охрана? Где смена? Где люди, которым платят за порядок?

Мерзкий холод прокатывается по позвоночнику. Настолько знакомый, что сердце успевает сделать лишнее движение.

11 ноября — продолжение?

— Вы издеваетесь?.. — произносит он тихо, почти устало, но это усталость хищника, которому надоело терпеть.

Охранник оборачивается — мгновенно. Узнаёт. Лицо у него вытягивается так, словно перед ним стоит сам король.

— Мистер Гордон! Я… эээ… сейчас… мы… пытаемся…

Леод делает долгий ледяной вдох, воздух будто режет грудь. Он абсолютно спокоен. Пугающе спокоен.

Он делает ещё шаг ближе к эпицентру хаоса, ладонь сжимается в кармане пальто. Словно весь город держит дыхание, пока он говорит:

— Если вы сейчас же не сдвинете эту рухлядь с проезда… — и тут взгляд сам собой останавливается на человеке, которого охранник до этого момента закрывал собой. — …вы рискуете…

Он не договаривает. Внутри проходит электрический разряд. Мужчина, наклонившийся над машиной, выпрямляется и поднимает голову. И Леод встречает взгляд.

Тёплый, глубокий, до боли узнаваемый. В одно мгновение весь мир сужается до этого взгляда.

Нет. Он совершенно точно не собирается этого делать.

Не собирается - и всё же идёт.

Как будто между намерением и движением что-то прорвалось. Он замечает, что садится в водительское кресло, берётся за руль, ставит на нейтраль. Делает это с такой точностью, будто повторяет давно разученные движения, которые вдруг всплыли из чужой памяти. Странное ощущение: не он двигается, а тело, действующее по инерции. Он сам остаётся где-то сбоку, наблюдая эту сцену, как зритель, которого посадили в первый ряд без предупреждения.

Шум улицы растворяется. В салоне пахнет металлом, холодной кожей руля и остатками утреннего дождя, просочившегося через приоткрытое окно. Леод ощущает каждый вдох как отдельный импульс — будто он здесь и одновременно не он, а просто наблюдатель за происходящим.

Звук — рычащий, живой. Ровер просыпается под ладонью, будто с облегчением. Леод вздрагивает, словно выныривает из сна, и глаза на мгновение расширяются.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

Он поворачивает голову и смотрит на мужчину — наглеца, слишком свободно вторгшегося в его пространство. Пытается выстроить хоть одно объяснение, но ни одно не ложится ровно. Этот человек просто… воспользовался его растерянностью? Или — его видимой "сговорчивостью", которую Леод сам в себе не узнаёт?

Когда в нём в последний раз просыпалась доброта? Нет, подобных отклонений он не замечал. И это точно не желание поскорее расчистить проезд — подобная мысль осталась бы в памяти.

В голове — пустота. Чистая, белая, чужая. Как будто кто-то выключил разум и распоряжался телом.

Единственное, что всплывает отчётливо — ладонь. Короткое прикосновение к плечу и снова дежавю вчерашней ночи. Леод на мгновение ощущает её вес — почти невесомый, но почему-то обжигающий. От этого поднимается странное, тонкое раздражение, перемешанное с… чем-то, что он не хочет разбирать в себе.

Он резко выдыхает, хватается за холодную раму двери, словно проверяя границы реальности. Что бы это ни было — он не намерен позволить этому повториться.

Он выбирается из этой старой развалюхи почти автоматически. На секунду мелькает давно забытая, неуместная ассоциация: у деда была похожая машина — тяжёлая, упрямая, с характером. На ней они ездили в сезон охоты, а иногда просто катались по парку вокруг замка, по мокрым дорожкам, где колёса оставляли тёмные следы на гравии. Воспоминание короткое, как вспышка, и тут же гаснет.

Касание снова настигает его — ладонь на плече.

Нет.

На этот раз Леод не замирает. Он чуть смещается, уводя плечо в сторону, слишком явно, чтобы это можно было счесть случайностью. Фамильярности не будет. Да, шотландцы в большинстве своём народ простой, контактный, но он не из "простого народа" и свои границы не позволит более нарушать.

— Малец, —

Слово цепляет слух, неприятно. Он вновь отмечает детали: заросшее лицо, потрёпанная одежда, запах машинного масла и чего-то еще, чего он не смог разобрать. Неопрятен, да. Грубоват. Но не старик. Не дед. И даже не ровесник его отца.

Колкость уже формируется на языке. Но Леод гасит её, не давая выйти наружу. Дело сделано. Самое разумное сейчас — уйти. Чем быстрее, тем лучше. Пока этот человек не сложил в голове картинку. Пока он не понял, что именно его встретил прошлой ночью на мосту.

А он понял. Сразу.

По запаху, по взгляду, по тому, как тот смотрит: уже без пьяного блеска, но с той же глубиной. С той же пустотой внутри. С утратой, которую невозможно восполнить и нельзя назвать вслух.

Он узнаёт этот взгляд потому, что видел его раньше.

Собственный.

В отражении зеркала, в редкие моменты, когда вокруг никого нет, и контроль можно ослабить на долю секунды. Он не знал, что именно потерял. Когда. При каких обстоятельствах. Но пустота смотрела на него тем же образом.

Леод резко выдыхает и отводит взгляд.

Он снова думает не о том.

Парень делает шаг в сторону, собираясь обойти мужика, будто тот — всего лишь помеха, не стоящая внимания. Он уже проходит мимо, когда слова догоняют его и, как крючок, цепляются за спину.

Чёрт.

Вспомнил.

Он замирает не сразу — ещё полшага по инерции, как будто надеется, что этого хватит, чтобы уйти. Потом выдыхает, медленно, с заметной долей усталости, и разворачивается лицом к своему "новому знакомому".

Ну да. Знакомому. Две встречи — уже статистика. Забавная мысль: в двадцать пять новые знакомства почему-то стали случаться на мостах, у сломанных машин, с людьми сомнительного вида. Прекрасный поворот судьбы.

Он отмечает движение на периферии зрения — машины наконец начинают ехать. Чьи-то взгляды скользят в их сторону: коллеги, подчинённые, кто-то из тех, кто вчера кивал ему в коридорах. Наверняка со стороны всё это выглядит странно. Неуместно. Не похоже на Леода Гордона.

Леод не спешит подтверждать очевидное. Ночная встреча на мосту — слишком странная, слишком живая, чтобы её можно было перепутать или забыть. Одна из тех, что цепляются и не отпускают.

Благо, сейчас он наконец чувствует себя на месте — в собственном теле, с привычной дистанцией между собой и миром. Взгляд становится холоднее, собраннее. Кто-то назвал бы его уничижительным. Леод бы сказал — нейтральным. Тем самым взглядом, которым он смотрит, когда ситуация ему не нравится, но уйти нельзя, и приходится выслушивать до конца.

Он молчит, позволяя паузе растянуться ровно настолько, сколько нужно, чтобы вернуть себе контроль.

И уже собирается поставить точку — произнести пару нейтральных слов и закрыть этот разговор — когда тот снова делает ход, к которому Леод оказывается не готов. Настолько, что на мгновение теряет контроль над лицом. Брови едва заметно поднимаются, рот приоткрывается — всего на долю секунды, но этого достаточно. Привычная маска даёт трещину.

Фергус.

Фергус Гордон.

Имя звучит чуждо и слишком точно одновременно.

Откуда он может знать моего дядю?

Покойного дядю.

Мысль догоняет с холодной ясностью и тянет за собой неприятное, тягучее ощущение под рёбрами. Леод не сразу возвращает себе дыхание.

Он любил Фергуса. Помнил его хорошо — и дело было не только во внешнем сходстве, хотя они и правда были похожи до безумия. Теперь многое вставало на свои места: взгляд, ночная встреча, эта странная, почти неуместная внимательность. Не ошибка. Узнавание.

Фергус был другим. Не жалел, не смотрел с опаской, не делал вид, что Леод — хрупкая вещь, к которой нельзя прикасаться. В семье он единственный говорил с ним на равных. Игры, прогулки, короткие разговоры — без снисхождения, без страха. Просто присутствие. Просто тепло. И этого оказалось достаточно, чтобы остаться в его сердце навсегда.

Позже его место занял дед. Не по любви — по факту. Он был рядом, часто, постоянно, но видел в Леоде не внука, а продолжение фамилии. Наследника. Материал. Жёсткого, выносливого, пригодного к формированию.

Мысли обрываются так же резко, как и возникли. Леод чувствует, как прошлое пытается вмешаться в настоящее, и ему это не нравится.

А в голове тем временем что-то щёлкает, будто туго смазанные шарниры наконец приходят в движение. Куски встают на места неохотно, со скрипом.

Значит, он знал Фергуса.

Мысль цепляется и тянет за собой следующую — почти раздражённую. Что могло быть общего между этим человеком — с его бытовой манерой речи, видом оборванца и запахом алкоголя — и дядей, аристократом?

Странно. И, против воли, интересно.

Леод уже собирается заговорить. Чувствует, как голос поднимается из груди, но момент рвётся чужим вмешательством.

— Простите… сэр. Не могли бы вы убрать машину… сэр.

На этих словах он фокусирует взгляд за спину собеседника. Ровер всё ещё стоит, тихо бухтит, будто недовольно ворчит себе под нос. Почему-то это раздражение машины кажется… уместным. И цвет — выцветший, совсем не презентабельный — неожиданно радует глаз. Глупость. Чистая, нелепая глупость.

Леод на секунду прикрывает глаза, почти физически одёргивая себя. Хватит. Соберись.

— Да. Сейчас, — отвечает он спокойно, не оборачиваясь.

Он по-прежнему стоит напротив мужчины. Но не спешит отвечать.

Леод сдвигается с места и делает шаг ближе, хотя вокруг было пусто, и никто бы не услышал их слов. Всё же ему почему-то захотелось сократить расстояние, произнося эти строчки.

— Думаю, мы в расчёте. Вы "спасли" меня на мосту, я — вашу старушку от отправки на покой. Ваш интерес к моей семье, несомненно, лестен, но я не раздаю семейные справки первому встречному.

Он говорил спокойно, с едва заметной ядовитой ухмылкой — той самой, которая всегда скользит по лицу, когда Леод аккуратно разбивает чьи-то доводы. Его взгляд упирался в глаза собеседника; тот молчал, как будто слова застряли где-то в горле. Леод чуть прикусил нижнюю губу, слегка покачал головой, демонстрируя свою правоту, и сделал вид, что собирается развернуться.

Но остановился.

— Но, раз уж встреча не первая… пожалуй, могу сделать для вас исключение.

Он сделал ещё полшага, почти касаясь уха мужчины; запах, его, ударил в ноздри. Леод не поморщился, лишь едва заметно напряг нос.

— "Акулья пасть", кажется? Сегодня, в девять.

---

Паб с названием "Акулья Пасть" находился всего в трёх кварталах от его квартиры, но желание вечерних прогулок со вчера испарилось. Леод подъехал на своём автомобиле, глядя на блеклую вывеску, отражавшуюся в мокром асфальте. Чуть раньше девяти. Он не привык опаздывать, и сегодня утром вышел из себя именно потому, что по чужой вине задержался на подписании сделки. Киан, к слову, раздражался больше из-за того, что Леод не отвечал на звонки, чем из-за самой задержки. Но сделка прошла гладко, и Мидмар пополнил свою копилку ещё одним договором.

Остаток дня пролетел спокойно. Он уже почти забыл, что сам назначил встречу на вечер с этим странным человеком, якобы знавшим его дядю. Почему согласился? Совпадений было слишком много, чтобы отмахнуться. И после событий последних двадцати четырёх часов любопытство подталкивало: хотелось понять хоть немного, что происходило с ним… и с дядей, до того, как тот решился на необратимое.

В семье о дяде почти не говорили. Причины его поступка оставались тайной, словно его стерли из памяти, из истории семьи. Но Леод помнил. Вспомнил и обещание, которое дал дяде, взяв его часы как личный гримуар: рано или поздно выяснить правду о его смерти. Годы прошли, обещание растворилось в повседневности, но встреча с этим человеком, услышанное имя дяди снова подтолкнули Леода ухватиться за тонкую ниточку.

Он не питал иллюзий: мужчина мог знать лишь пустяки. Но даже крохотная крупица информации, хоть намёк на жизнь дяди, хоть ради интереса, ради памяти — этого было достаточно, чтобы Леод не смог отказаться.

Смотря на вывеску паба, Леод не спешил заходить. Было странное чувство — будто он вторгается в чужую жизнь, и в то же время ощущал тихое притяжение, как к месту, где когда-то оставались тёплые воспоминания.

Почему он назвал именно этот бар? Потому что назвал его тот человек, а значит, здесь скрывалось что-то, какой-то след прошлого. Возможно, дядя когда-то бывал здесь? Может, вчерашние слова касались именно его? А может, он всё неверно сопоставил — но теперь Леод уже стоял перед дверью, и проверить стоило.

Он шагнул внутрь. Тёплый, слегка терпкий запах древесины и пива сразу обволок его. Народу было ровно столько, чтобы помещение казалось живым, но без излишней суеты. Пока глаза привыкают к свету, Леод снимает пальто и вешает на вешалку, ощущая лёгкий холодный контраст — городская прохлада снаружи, домашнее тепло внутри.

— Я могу занять свободный столик? — спрашивает он бармена.

Тот не поднимает глаз, наливая пиво:

— Какой понравится, малец.

Леод невольно закатывает глаза, едва заметно поджимает губы и кивает:

— Благодарю.

Он идёт глубже в помещение, выбирая столик у стены, вдали от прохода. Проходя мимо столиков, привычно осматривает обстановку — и взгляд цепляется за странную картину на стене. Он ухмыляется про себя: странное, немного ироничное полотно. Идеальное место для двоих, ни больше, ни меньше, прямо под этой картиной. Он садится, подтягивая стул, и наблюдает за залом, готовый к тому, что этот вечер принесёт. А может и нет.

Леод пока не собирался заказывать, просто сел лицом к небольшому окну и наблюдал, как редкие снежинки кружились за стеклом. Именно в тот момент, когда он вышел из автомобиля, первые хлопья коснулись земли. Внутри было тепло, воздух пах приятно, и это ощущение ему неожиданно понравилось. Он позволил себе не искать причины своих реакций и просто принял комфорт здесь и сейчас.

Через несколько минут взгляд его оторвался от полоски улицы, и он заметил знакомого мужчину. Странно, но первая мысль была не о "знакомом", а о "родном". Не произнося ни слова, он жестом предложил ему место напротив себя.

Они сели друг напротив друга, и мир вокруг будто замедлился. Ни один из них не торопился заговорить, глаза говорили больше слов — изучали, отмечали детали, искали в лицах свои собственные отражения.

— Фергус Гордон, — наконец, проговорил Леод, следя за реакцией мужчины. Имя вызвало явный отклик: глаза напротив вспыхнули, в них читалась вся правда — он знал Фергуса.

— Вы знали моего дядю

Тишина снова повисла, тяжелая, как зимний воздух за окном, оставляя место для мыслей, догадок и воспоминаний.